Он просто дурак.
Как ни плохо знала Софья жизнь, она все-таки понимала, что только отъявленный идиот способен был поставить ее в нынешнее критическое положение.
Ее природный ум не мог с этим смириться.
Софью охватил такой гнев, что она могла бы избить Джеральда, если бы от этого он проникся ответственностью.
Из нагрудного кармана его перепачканного сюртука торчал конверт, полученный им накануне.
Джеральд не выронил этот конверт по чистой случайности.
Софья его вынула.
В конверт были вложены английские банкноты суммой в двести фунтов, письмо от банкира и другие бумаги.
Осторожно, чтобы не шуметь, она порвала конверт, письмо и все бумаги на мелкие клочки и оглянулась в поисках места, где можно было бы их спрятать.
Выбор сам собою пал на шкаф.
Софья встала на стул и засунула обрывки бумаги подальше, на самую верхнюю полку, где они, быть может, валяются и по сей день.
Она окончательно оделась, а затем зашила банкноты за подкладку юбки.
Софья знать не хотела глупых тонкостей и предрассудков против воровства.
Она смутно понимала, что, завися от такого человека, как Джеральд, она может оказаться перед лицом самой чудовищной, самой невероятной дилеммы.
Деньги, надежно спрятанные в верном месте, за подкладкой, придавали Софье уверенности, защищали ее от будущих бед и обеспечивали независимость.
На этот поступок ее толкали предприимчивость, основательность и благоразумие.
То был почти подвиг.
И ее совесть горячо оправдывала этот поступок.
Софья решила, что, когда Джеральд обнаружит пропажу, она просто заявит, что ничего не знает о конверте, — ведь он ни слова не сказал ей о деньгах, Джеральд вообще не вдавался в детали, когда дело касалось финансов; у него было целое состояние.
Однако лгать не пришлось.
Джеральд ничего не сказал Софье о пропаже.
На самом же деле он считал, что зазевался и конверт стащили у него ночью.
До самого вечера Софья сидела на грязном стуле и даже не ела, пока отсыпался Джеральд.
Она повторяла про себя, пораженная и негодующая:
«Сто франков за комнату!
Сто франков!
И побоялся сказать мне!»
У нее не было сил выразить свое презрение.
Задолго до того, как бесцельная скука понудила Софью выглянуть в окно, все следы совершившегося правосудия были удалены с площади.
Под тяжелым августовским солнцем не осталось больше ничего, кроме куч навоза в тех местах, где пятились и вставали на дыбы лошади.
Глава IV.
Катастрофа с Джеральдом
I
Долгое время в головах Джеральда и Софьи держалась превосходная мысль, что двенадцать тысяч фунтов — это безграничное богатство и что оно наделено особыми магическими свойствами, благодаря которым оно неподвластно действию вычитания.
Казалось невероятным, что двенадцать тысяч фунтов, постепенно убывая, в конце концов исчерпаются до конца.
Эта мысль дольше жила в голове у Джеральда, чем у Софьи, ибо Джеральд никогда не смотрел в глаза опасностям, в то время как у Софьи они вызывали болезненный интерес.
Ведя жизнь, наполненную путешествиями и развлечениями, Джеральд намеревался тратить не больше шестисот фунтов в год, то есть проценты с капитала.
Шестьсот фунтов — это менее, чем два фунта в день, однако Джеральд ежедневно тратил не меньше двух фунтов на одну гостиницу.
Он льстил себя надеждой, что проживет тысячу в год, в глубине души боялся, что тратит полторы тысячи в год, а на самом деле спускал по две с половиной.
И все же непостижимое представление о неисчерпаемости двенадцати тысяч всегда внушало Джеральду уверенность.
Чем быстрее уходили деньги, тем сильнее укреплялась эта идея в голове Джеральда.
Когда из двенадцати тысяч неведомо как осталось всего три, Джеральд вдруг решил, что пора засучить рукава, и за несколько месяцев потерял две тысячи на парижской бирже.
Эта авантюра так перепугала его, что в панике он как великосветский лев прокутил еще пару сотен.
Но даже когда от трехсот тысяч франков осталось двадцать тысяч, Джеральд по-прежнему твердо верил, что в данном случае действие законов природы будет каким-то образом приостановлено.
Он уже был наслышан о богачах, которые кончили попрошайками и дворниками, но считал, что ему такая беда не грозит на том простом основании, что он — это он.
Впрочем, Джеральд намеревался подкрепить эту аксиому заработками.
Когда же заработать не удалось, он продолжал поддерживать ту же аксиому, занимая в долг, но тут выяснилось, что его дядюшка раз и навсегда поставил на нем крест.
Джеральд спасал бы свою аксиому даже воровством, но на жульничество у него не хватало ни решимости, ни умения. Ему недоставало ловкости даже для шулерства.
Раньше Джеральд мыслил тысячами.
Теперь ему приходилось ежедневно, ежечасно мыслить сотнями и десятками.