Иногда Софья удивлялась тому, что он еще не оставил ее, еще не бросил ее, попросту не вышел из дому в один прекрасный день, забыв взять ее с собой.
Они ненавидели друг друга, но по-разному.
Он был ей отвратителен, она вызывала в нем обиду.
— Что, по-моему, ты должна делать? — повторил Джеральд.
— Да напиши домой, своим — пусть они пришлют денег.
Высказав то, что было у него на уме, он взглянул на Софью с вызовом и угрозой.
Будь Джеральд покрепче, он бы ее прибил, но Софья была выше ростом, и это, как многое другое, его унижало.
Софья не ответила.
— Нечего тут бледнеть и фокусничать.
То, что я тебе предлагаю, в высшей степени разумно.
Если денег нет, значит, их нет.
Я денег не печатаю.
Софья поняла, что Джеральд готов к очередной бурной ссоре.
Но в тот день она слишком устала и чувствовала себя слишком дурно, чтобы ссориться.
Его требование «не фокусничать» касалось тех головокружений желудочного происхождения, от которых Софья страдала уже два года.
Это случалось обычно после еды.
В обмороки она не падала, но голова шла кругом, и она не могла удержаться на ногах.
Софья ложилась куда попало, лицо ее покрывала опасная бледность, и она слабо шептала:
«Дай мне нюхательную соль».
Через пять минут приступ проходил без следа.
В тот день такой приступ случился после обеда.
Ее болезнь бесила Джеральда.
Ему невмоготу была обязанность подавать Софье пузырек с нюхательной солью, и он бы не стал этого делать, если бы не пугался ее бледности.
Ничто, кроме этой бледности, не могло убедить его в том, что это совсем не коварное притворство, чтобы произвести на него впечатление.
Своим отношением Джеральд всегда показывал, что Софья излечилась бы, если бы пожелала, а болеет из упрямства.
— Если у тебя есть хоть капля совести, ответь на мой вопрос!
— На какой вопрос? — сказала она сдержанно, тихим, дрожащим голосом.
— Попросишь ты своих или нет?
— О деньгах?
В ее словах прозвучал дьявольский сарказм.
Софья не могла и не хотела скрывать свою иронию.
Какое ей дело, если это приведет его в ярость.
Не думает же Джеральд всерьез, что она встанет на колени перед своей родней.
Она?
Неужто он не сознает, что его жена самая гордая и самая упрямая женщина на свете, что все ее обращение с ним — только от гордости и упрямства?
Как Софья ни ослабела от болезни, она призвала на помощь всю силу своего характера, чтобы не утратить решимости никогда, никогда не вкусить хлеба унижения.
Она раз и навсегда решила, что умерла для своей семьи.
Правда, несколько лет назад в декабре Софья увидела в английском магазине на улице Риволи рождественские открытки и, внезапно испытав нежность к Констанции, послала Констанции и матери разноцветную поздравительную открытку.
А раз введя такой обычай, уже не прерывала его.
Софья не просила милости, а оказывала ее.
Но в остальном она умерла для Площади св. Луки.
Она была из тех дочерей, которые, раз исчезнув из дому, предаются забвению в семье.
Понимание своей безмерной глупости, отрывочные нежные воспоминания о Констанции, полные невольного восхищения смутные воспоминания о величественных манерах матери — только это и удерживало Софью от каких-либо попыток воскреснуть из мертвых.
И Джеральд еще требует, чтобы она клянчила у семьи деньги!
Да даже живя в роскоши, не явилась бы она с визитом на Площадь св. Луки!
Там никто не узнает о ее страданиях, и особенно — тетушка Гарриет, которую Софья обокрала!
— Напишешь ты своим? — снова спросил Джеральд, отчеканивая каждое слово.
— Нет, — коротко ответила Софья с чудовищным презрением.
— Почему?
— Потому что не желаю.