Софья смаковала эту мысль, как человек с испорченным аппетитом — тухлую пищу.
Она вспомнила лавку, винтовую лестницу, ведущую в мастерскую, и зеркало в простенке.
Потом вновь загрохотали пушки, под величественной Триумфальной аркой один за другим появились великолепные экипажи и, поблескивая, промчались в западном направлении между шеренгами безупречно сверкающих мундиров.
Еще более блистательные мундиры и обворожительные туалеты наполняли экипажи.
Софья в своем скромном изящном черном платье механически отметила, насколько удобнее нарядным женщинам сидеть в каретах теперь, когда исчезли кринолины.
Таково было единственное впечатление, возникшее у Софьи, когда мимо нее промелькнула последняя праздничная кавалькада наполеоновской империи.
Софья не знала, что перед ней столпы империи и что взгляды всей этой знати в золоченых мундирах и пышных туалетах были только что прикованы к легендарной красоте Евгении, а их слух тешили длинные периоды Наполеона III, вещавшего о том, как благодарен он своему народу за доверие, продемонстрированное плебисцитом, о том, что ратификация конституционных реформ гарантирует порядок, о том, что основы империи укреплены, о том, что сила проявляется в сдержанности и на будущее можно взирать без страха, о колыбели мира и свободы и о вечной преемственности наполеоновской династии.
Ко всему этому Софья почти не испытывала интереса.
Когда скрылась последняя карета, пушки замолчали и возгласы утихли, толпа наконец начала рассасываться.
Люди увлекли Софью к площади Пале-Рояль, и через несколько минут она сумела выбраться из толпы на рю де Бонз-Анфан и могла идти куда хочет.
В кошельке у нее было всего три су, и потому, хотя она и была до предела измучена, Софья вынуждена была возвращаться в гостиницу пешком.
Медленно-медленно поднималась она в направлении бульваров через веселящийся город.
Около Биржи она увидела фиакр, в котором сидел Джеральд с женщиной.
Джеральд не заметил ее: безостановочно жестикулируя, он бойко болтал со своей разряженной спутницей.
Фиакр промелькнул мимо, но Софья мгновенно оценила, к какой категории относится женщина: она, очевидно, принадлежала к тем деловитым дамам, которые во второй половине дня обходят большие магазины, предлагая кое-что на продажу.
Софья еще больше помрачнела.
Промелькнувший фиакр, ее ноющее тело, обольстительная, небрежная живость Джеральда, соблазнительная развивающаяся вуаль очаровательной скромной куртизаночки — все было заодно, все сгущало мрак.
III
Около девяти часов вечера Джеральд вернулся в комнату, где находилась его супруга и все прочее имущество.
Софья лежала в постели.
Она была в изнеможении.
Она предпочла бы встретить своего муженька сидя, даже если бы пришлось просидеть всю ночь, но душа не могла удержать отяжелевшее тело.
Софья лежала в темноте, весь день она ничего не ела.
Джеральд направился прямиком в комнату.
Там он чиркнул спичкой, которая несколько секунд тлела зловонным синим огоньком, а потом разгорелась ясным желтым пламенем.
Он зажег свечу и увидел жену.
— А, — сказал он, — ты здесь.
Она не ответила.
— Молчим? — сказал он.
— Хороша женушка.
Ну, соблаговолишь ты сделать то, что я тебе сказал?
Я ведь только ради этого и вернулся.
Она промолчала.
Джеральд сел, не снимая шляпы, и вытянул ноги, покачивая носками из стороны в сторону.
— У меня нет ни гроша, — продолжал он.
— И я уверен, что твоя родня будет только рада ссудить нам немного, пока я сам не раздобуду денег.
Тем более что иначе с голоду умру не только я, но и ты.
Если бы у меня хватило на билет до Берсли, я бы тебя туда отправил, но денег нет.
Софья с негодованием слушала Джеральда, но спинка кровати не давала ей посмотреть ему в глаза.
— Лжец! — сказала она отчетливо и непримиримо.
Это слово донесло до него весь яд ее презрения и негодования.
Наступило молчание.
— Ага, выходит, я лжец.
Спасибо!
Ну что ж, мне действительно пришлось лгать, чтобы тебя заполучить, но на это ты никогда не жаловалась.
Отлично помню, что тот Новый год начался для меня с колоссального вранья — все, чтобы на тебя поглядеть, мегера ты эдакая, тогда это тебя устраивало.
Ты убежала со мной в чем была, и я все до гроша на тебя истратил, а теперь я нищий, и ты мне говоришь, что я лжец.
Софья ничего не сказала.
— Но, — продолжал Джеральд, — этому пора положить конец.
Он поднялся, переставил свечу на комод, отодвинул от стены свой чемодан и опустился перед ним на колени.