На этих лицах был написан не разврат, а своего рода удивление, детская искренность, не совсем уместная, сохранившаяся, казалось, лишь в краю полной безыскусности, словно бы принадлежащая далекому прошлому!
Софье были симпатичны любопытные взгляды туристов, их немудреная, дурно сшитая одежда.
Ей захотелось назад в Англию, и на мгновение это желание показалось непреодолимым.
Английский клерк за латунной решеткой взял банкноты и внимательно осмотрел их одну за другой.
Софья разглядывала клерка, не до конца веря в его всамделишность и смутно вспоминая то гнусное утро, когда она вытащила бумажки из кармана Джеральда.
Ее переполняла жалость к простодушной, неопытной Софье тех дней, к Софье, у которой еще оставались кое-какие иллюзии насчет нрава ее супруга.
Часто с тех пор ее подмывало израсходовать эти деньги, но она всегда умела устоять перед соблазном, повторяя, что еще настанет час, когда они окажутся нужнее.
И вот этот час настал.
Софья гордилась своей твердостью, силой воли, которая помогла ей сохранить резерв нетронутым.
Клерк пристально посмотрел на нее и спросил, какими купюрами выдать деньги.
На глазах у Софьи клерк пересчитал банкноты, и они, шелестя, упали одна за другой на прилавок.
Ширак стоял рядом с ней.
— Счет верен? — спросила она, протянув ему бумажки на сумму пятьсот франков.
— Не знаю, как вас и благодарить, — ответил он, собирая банкноты.
— Право…
Ширак, вне сомнения, был искренне обрадован.
Пораженный и напуганный, он чувствовал теперь, что опасность позади.
Можно вернуться к кассиру и величественным и беззаботным жестом вернуть деньги, словно говоря:
«С этими англичанами разве угадаешь!»
Но сперва он хотел бы проводить Софью в гостиницу.
Она отказалась, сама не зная почему — ведь он был единственным человеком во Франции, кто мог оказать ей моральную поддержку.
Он настаивал.
Она уступила.
И вот Софья с сожалением повернулась спиной к крошечному английскому оазису среди парижской Сахары и, пошатываясь, направилась к фиакру.
Теперь, когда она сделала то, что должна была сделать, она утратила власть над своим телом и, откинувшись, сидела в экипаже, обессилевшая и неподвижная.
Ширак был явно встревожен.
Он молчал, но время от времени с опаской поглядывал на нее.
Ей казалось, что экипаж, раскачиваясь на волнах, плывет через океан.
Потом она вдруг почувствовала плечом что-то твердое: потеряв сознание, она припала к груди Ширака.
Глава V.
Горячка
I
И вот Софья лежит в постели в маленькой комнатке. Темно, потому что занавески задернуты наглухо. Свет проходит только через внутренние шторы из небеленых кружев прелестного серебристого оттенка.
У края кровати стоит человек — но это не Ширак.
— Ну-с, мадам, — повторяет он доброжелательно, но твердо и очень приятно, подчеркнуто четко выговаривая гласные.
— У вас горячка.
У меня тоже было такое.
Вам придется принимать ванны, и очень часто.
Прошу вас с этим примириться и быть умницей.
Софья не ответила.
Ей и в голову не пришло отвечать.
Но, разумеется, она решила, что врач — а это, вероятно, врач — преувеличивает серьезность положения.
Ей было легче, чем два дня назад.
Однако двигаться не хотелось, и было безразлично, что находится вокруг.
Софья лежала не шевелясь.
Женщина в довольно кокетливом deshabille искусно ухаживала за ней.
Позже Софья, как ей казалось, снова очутилась в океане, по волнам которого плыл фиакр, но на этот раз она не осталась на поверхности, а погрузилась в пучину, немыслимо глубокую бездну, и звуки внешнего мира доходили до нее сквозь воду, в неожиданно искаженном виде.
Чьи-то руки извлекали Софью из подводного грота, где она пряталась, и погружали ее в пучину новых бедствий.
Мельком Софья заметила, что у края кровати стоит большая ванна, в которую ее опускают.
Вода была ледяная.