«Ну вот, у меня ни минуты свободной.
К пяти я должна быть одета».
Мадам Фуко нередко так и оставалась неглиже — в такие дни она ложилась в постель сразу после обеда, говоря, что сама не знает, почему так измотана.
А затем служанка отправлялась к себе на восьмой этаж, и наступала тишина, которая иногда в полночь, а то и позже прерывалась крадущимися шагами.
Раза два сквозь щели под дверью Софьи свет пробивался в два часа ночи, перед рассветом.
И все же именно эти женщины спасли ей жизнь, именно они неделями поднимали ее каждые три часа, чтобы посадить в холодную ванну!
Разумеется, после этого невозможно презирать их за то, что они ленивы, болтливы и слоняются в халатах; их вообще невозможно презирать!
Но Софья, не избавившись от унаследованного ею сильного и решительного характера, все-таки с презрением относилась к ним — жалким существам.
Единственное, в чем она им завидовала, — это их учтивое обращение с нею, которое делалось все более достойным, изящным и сдержанным, по мере того как она выздоравливала.
К ней обращались, называя ее только «мадам», и в тоне женщин все явственнее звучало почтение.
Они словно извинялись перед нею за себя.
Софья обошла все уголки квартиры, но не обнаружила других комнат и не нашла ничего, кроме большого платяного шкафа, набитого туалетами мадам Фуко.
Потом она воротилась в большую спальную и там с наслаждением слушала, как грохочут повозки, спускаясь вниз по улице, и испытывала неясное томление по здоровой и свободной жизни, жизни привольной и осмысленной.
Она решила, что завтра оденется «как следует» и никогда больше не наденет пеньюара — и пеньюар, и все, что он символизирует, внушали ей отвращение.
И глядя в окно, она видела не улицу, а контору Кука и Ширака, помогающего ей сесть в экипаж.
Где он, Ширак?
Почему он оставил ее в этом невообразимом доме?
Как объяснить его поведение?..
Но разве мог он поступить иначе?
Ширак сделал то, что должен был сделать… Случайность!..
Случайность!
И почему так уж невообразим этот дом?
Может ли один дом быть более невообразимым, чем другой?
Все случилось потому, что она убежала с Джеральдом из дому.
Странно, но она редко вспоминала Джеральда.
Джеральд исчез из ее жизни так же, как появился — в безумии, в угаре.
«Интересно, — подумала Софья, — как дальше повернется его судьба?»
Этого она никак не смогла бы предсказать.
Может быть, Джеральд умирает с голоду или сидит в тюрьме… Ба!
Этим восклицанием она выразила свое глубочайшее презрение к Джеральду и к той Софье, которая некогда считала его образцом мужчины.
Ба!
Перед домом остановился экипаж и прервал ее размышления.
Из экипажа вышли мадам Фуко и мужчина, на много лет моложе хозяйки.
Софья обратилась в бегство.
В конце концов совершенно непростительно совать нос в чужую жизнь.
Она бросилась на свою кровать и схватила книгу на тот случай, если к ней заглянет мадам Фуко.
III
Вечером, только стемнело, Софья, лежа на кровати, услышала громкие, раздраженные голоса из комнаты мадам Фуко.
После приезда мадам и молодого человека никаких событий, кроме обеда, не было.
Эта парочка, очевидно, отобедала запросто, в спальной, тем, что состряпала мадам Фуко, которая до этого собственноручно накормила больную.
В воздухе все еще висели кухонные запахи.
Злобная перепалка продолжалась и становилась ожесточеннее, потом Софья услышала всхлипывания, прерываемые короткими и яростными возгласами мужчины.
Потом дверь спальной резко распахнулась.
— J'en ai soupe! — злобно и гневно восклицал мужчина.
— Laisse-moi, je te prie!
— Потом послышался приглушенный звук ударов, быстрые шаги, и входную дверь со всей силой захлопнули.
После этого наступило полное молчание, прерываемое только рыданиями.
Софья подождала, не кончится ли это монотонное всхлипывание.
— Что случилось? — окликнула она мадам Фуко, не вставая с кровати.
Всхлипывание раздалось громче, как плач ребенка, который заметил, что взрослые ему сочувствуют, и инстинктивно начал им подыгрывать.