В конце концов Софья встала и набросила пеньюар, который она решилась было никогда не надевать.
В просторном коридоре горела только маленькая зловонная масляная лампа с красным стеклянным абажуром.
Ее мягкое, колеблющееся свечение, казалось, озаряло весь коридор чувственностью и роскошью, так что невозможно было поверить, что чад исходит от той же лампы.
На полу под лампой лежала мадам Фуко — бесформенная масса кружев, оборок и корсетных планок; ее распущенные каштановые волосы разметались по полу.
На первый взгляд убитая горем женщина являла собой романтическое и пронзительное зрелище, и на мгновение Софья решила, что наконец-то встретилась с той жизнью, которая соответствует ее мечте о романтике.
Софья пришла в волнение, и чувство ее было сродни ощущениям простолюдина, повстречавшего виконта.
На расстоянии в этой распростертой, дрожащей фигуре было нечто поразительное и впечатляющее.
Она зримо воплощала трагические последствия любви, делавшие мадам Фуко достойной и прекрасной.
Но когда Софья склонилась над мадам Фуко и коснулась ее дряблого тела, иллюзии как не бывало, и из драматически трогательной женщина сразу стала смешной.
Ее лицо, особенно пострадавшее от слез, не выдерживало испытания внимательным взглядом, оно было ужасно; то была не картина, а палитра, или рисунок, сделанный художником на мостовой, а потом наполовину смытый ливнем.
Одни только огромные опущенные веки мадам Фуко сделали бы любое лицо нелепым, а на ее лице были детали и похуже век.
Кроме того, она была непомерно толста — казалось, жир выпирает из-под краев затянутого до предела корсета.
Над ботинками — на ней были элегантные, туго зашнурованные ботинки на высоких каблуках — нависали жирные икры.
Женщина, которой давно за сорок, заплывшая жиром, растерявшая былую вульгарную прелесть, мадам Фуко не имела права на страсти и слезы, на уважение и даже на существование. Она не имела права живописно возлежать в свете красной лампы во всех своих доспехах — резиновых подвязках и соблазнительных кружевах.
Это было глупо, это было постыдно.
Ей следовало бы усвоить, что только юность и изящество вправе взывать к чувствам с такой непристойной несдержанностью.
Таковы были мысли изящной и красивой Софьи, когда она с сочувствием склонилась над мадам Фуко.
Ей жаль было хозяйку квартиры, но в то же время она презирала ее и с неприязнью относилась к ее горю.
— Что случилось? — спросила Софья мягко.
— Он меня бросил! — произнесла мадам Фуко заикаясь.
— А он у меня последний.
Теперь я одна!
Самым карикатурным образом она снова разрыдалась и засучила ногами.
Софье было стыдно за нее.
— Поднимайтесь. Вам нужно лечь.
Поднимайтесь же! — сказала Софья, уже более резко.
— Так лежать не годится.
Поведение мадам Фуко и впрямь ни в какие ворота не лезло.
Софья — больше морально, чем физически, — помогла ей встать и отвела ее в спальную.
Мадам Фуко упала на кровать, одеяло с которой было снято и повешено в ногах.
Софья укрыла ее трепещущее тело.
— Ну успокойтесь же!
Спальная тоже была озарена красным светом, шедшим от стоявшего на тумбочке ночника, и хотя абажур на нем был с трещиной, в большой комнате царила, бесспорно, романтическая атмосфера.
Освещены были только подушки на широкой постели, пятно света лежало полукругом на полу — остальная спальная оставалась в тени.
Меж подушек покоилась голова мадам.
Поднос с грязными тарелками, стаканами и винной бутылкой особенно живописно выглядел на письменном столе.
Несмотря на искреннюю благодарность по отношению к мадам Фуко за ее несравненную заботу на протяжении всей болезни, Софья не любила свою хозяйку, а последняя сцена наполнила ее холодным гневом.
Она почувствовала, что чужой человек собирается взвалить на нее бремя своих несчастий.
В глубине души она не испытывала решительных возражений, потому что чувствовала, что несчастней, чем сейчас, все равно не станет, но пассивно она противилась дополнительным тяготам.
Ее разум подсказывал ей, что надо бы посочувствовать этой стареющей, безобразной, неприятной, недостойной женщине, но сердце сопротивлялось: ее сердце знать ничего не хотело о мадам Фуко с ее частной жизнью.
— У меня нет больше друга, — заикаясь, сказала мадам Фуко.
— Нет, у вас есть друзья, — бодро ответила Софья.
— У вас есть мадам Лоране.
— Лоране… какой же это друг.
Вы знаете, что я имею в виду.
— А я?
Я вам тоже друг, — сказала Софья, вняв голосу совести.
— Вы очень добры, — раздался с постели голос мадам Фуко.
— Но вы же знаете, что я имею в виду.
Между тем Софья вовсе не понимала, что имеет в виду мадам Фуко.