Да-да, поломойкой!
Рано или поздно.
Что же, такова жизнь.
Что поделать!
Жить-то надо.
Потом уже совсем другим тоном мадам Фуко добавила:
— Прошу вас извинить меня, мадам, за то, что я сказала.
Мне следовало бы постыдиться.
И Софья почувствовала, что и ей самой следовало бы постыдиться и не слушать мадам Фуко.
Но Софья не ощущала стыда.
Все казалось таким обычным и естественным, и, кроме того, Софья была полна чувством превосходства над этой женщиной, лежащей на кровати.
Четыре года назад в ресторане «Сильвен» невинная и наивная Софья робела и ужасалась, сидя рядом с роскошной куртизанкой, двигавшейся легко и свободно, надменно глядевшей по сторонам и с невозмутимым презрением взиравшей на мужчину, который за нее платил.
Теперь же Софья чувствовала, что знает о человеческой природе все, что можно знать.
У нее были не только молодость, красота и порядочность, но и знания — достаточно знаний, чтобы примирить ее с собственной бедой.
У нее был пытливый ясный ум и чистая совесть.
Она могла посмотреть в глаза любому и судить любого как светская женщина.
Между тем у этой непристойной развалины, лежащей на кровати, не осталось ничего.
Она не просто утратила свою лучезарную красоту, она стала отталкивающей.
Видно, никогда не было у мадам Фуко ни здравого смысла, ни силы воли.
В дни былого торжества она по глупости задирала нос.
Она прожила годы в безделье, целыми днями слоняясь по душной квартире. И выходя вечерами в город, чтобы потрясти воображение простофиль; то и дело решая что-то сделать и не исполняя своих решений, то и дело изумляясь тому, что уже наступил вечер, то и дело отвлекаясь на самые бессмысленные пустяки.
И вот она, женщина за сорок, корчится на голом полу потому, что двадцатипятилетний юнец (без сомнения, ничтожество и идиот) бросил ее, устроив ей смехотворную сцену с руганью и топаньем ногами.
Она зависела от капризов молодого негодяя, но и этот осел отвернулся от нее с омерзением!
«Боже! — подумала Софья.
— Будь я на ее месте, я бы повела себя иначе.
Я была бы богата.
Я бы копила деньги, как последний скряга.
Я бы в ее возрасте ни от кого не зависела.
И если бы я не смогла продать себя дороже, чем эта несчастная, я бы утопилась».
Софья думала так и в тщеславном ожесточении, сознавая свои способности, молодость и силу, наполовину забыв собственное безумие и наполовину извиняя его своей неопытностью.
Софье хотелось обойти квартиру и переломать все красные абажуры.
Ей хотелось хорошенько встряхнуть мадам Фуко и вернуть ей самоуважение и здравый смысл.
Она почти не осуждала мадам Фуко за безнравственность.
Разумеется, Софья не забыла о пропасти, отделяющей порядочную женщину от распутной, но мысль об этом была куда слабее, чем она сама ожидала.
Про себя она называла мадам Фуко дурой, а не грешницей.
С преждевременным цинизмом, который несколько не вязался с ее свежим, юным лицом, Софья думала о том, что ситуация в целом и отношение к ней были бы иными, если бы у мадам Фуко хватило ума скопить состояние, что и сделали, по словам Джеральда, некоторые ее конкурентки.
Но одновременно Софья не переставая думала о другом:
«Мне не следует здесь оставаться.
Тут и говорить не о чем: мне не следует здесь оставаться.
Ширак сделал для меня то, что обязан был сделать.
Но пора отсюда уезжать».
Мадам Фуко, напирая в основном на финансовую сторону дела, продолжала причитать слабым голосом, в котором слышались слезы. Кроме того, она не переставая извинялась за свою откровенность.
Она прекратила всхлипывать и лежала лицом к стене, отвернувшись от Софьи, которая в нерешительности стояла у кровати, стыдясь слабости и беспомощности хозяйки.
— Не забудьте, — сказала Софья, раздраженная безнадежно мрачными картинами, которые рисовала мадам Фуко, — что я, по крайней мере, должна вам значительную сумму и только того и жду, чтобы вы указали мне точные размеры долга.
Я ведь, кажется, уже дважды вас об этом спрашивала.
— Ах, вы же еще больны! — сказала мадам Фуко.
— Я достаточно здорова, чтобы расплатиться с долгами, — ответила Софья.
— Мне неприятно брать с вас деньги, — сказала мадам Фуко.
— Но почему же?
— Вам надо еще заплатить доктору.