Неожиданно она умилилась.
Эти женщины, какими бы дурами они ни были, наверно, спасли ей жизнь — а ведь она им чужая!
Несмотря на свою слабохарактерность, они нашли в себе решимость и мужество.
Можно было считать, что случай подвиг их на дело, которого они не могли бросить, пока смерть или их заботы не одержат победу.
Можно было считать, что в глубине души они рассчитывали выгадать на своей самоотверженности.
Но даже если так?
Если судить по обычной мерке, эти женщины стали ангелами милосердия.
А Софья презирает их, жестокосердно анализирует их побуждения, обвиняет их в бездарности, когда сама же она — высшее свидетельство их — пусть односторонней — добродетели!
В порыве чувства Софья осознала свою жестокость и несправедливость.
Она склонилась над мадам Фуко.
— Я никогда не забуду, как добры вы были ко мне.
В это невозможно поверить!
Невозможно! — мягко произнесла Софья с искренней нежностью.
Больше она ничего не сказала.
Она не в силах была распространяться на эту тему.
Она не умела благодарить.
Мадам Фуко вытянула было толстые, расплывшиеся губы, чтобы поцеловать Софью, но остановилась.
Ее голова поникла, и снова раздались нервные всхлипывания.
В этот момент щелкнул замок входной двери (дверь спальной была открыта).
По-прежнему всхлипывая, мадам Фуко прислушалась и запихнула деньги под подушку.
Мадам Лоране — фамилии ее Софья не знала, называли ее только по имени — вошла прямо в спальную и теперь с удивлением взирала на них своими темными искрящимися глазами.
Обычно она ходила в черном, потому что говорили, что черное ей идет, да к тому же черное не выходит из моды. Черные платья были ее пунктиком.
По сравнению с крайне небрежным туалетом мадам Фуко и дезабилье Софьи, мадам Лоране обнаруживала известную элегантность. Она вернулась из модного ресторана и вся сияла. Все это давало ей преимущество перед двумя другими женщинами — то моральное преимущество, которое всегда сопутствует нарядной одежде.
— Что здесь происходит? — спросила Лоране.
— Он меня бросил, Лоране! — воскликнула мадам Фуко истерическим голосом, прерываемым рыданиями.
По чрезвычайному накалу чувств мадам Фуко можно было заключить, что ее возлюбленный секунду назад покинул спальную.
Лоране и Софья стремительно обменялись взглядами, и Лоране, разумеется, заметила, что между Софьей и хозяйкой установились новые, более сердечные отношения.
Легким движением бровей она показала, что от нее не ускользнули эти перемены.
— Послушай, Эме, — сказала она решительно.
— Ты не должна так распускаться.
Он вернется.
— Нет, никогда! — крикнула мадам Фуко.
— Все кончено.
А ведь он последний!
Не обращая внимания на мадам Фуко, Лоране подошла к Софье.
— У вас очень утомленный вид, — сказала она, поглаживая Софью по плечу ручкой в перчатке.
— Вы страшно бледны.
Все это не для вас.
Не стоит вам здесь оставаться — ведь вы еще нездоровы!
Да еще в такой час!
Право, не стоит!
Поддерживая Софью, Лоране вышла с нею в коридор.
И действительно, Софья сама не заметила, как обессилела.
Она вышла из спальной мадам Фуко с готовностью и покорно, как и положено больной, и закрылась у себя.
Примерно через полчаса звуки голосов и шепот у мадам Фуко прекратились, и дверь в комнату Софьи приоткрылась.
— Вы не спите? Можно я зайду? — раздался голос Лоране.
Уже дважды Лоране заговаривала с Софьей, опуская вежливое обращение «мадам».
— Прошу вас, войдите, — отозвалась Софья с кровати.
— Я еще читаю.
Лоране вошла.