Вы так меня напугали… так напугали, сударыня.
Она молча улыбнулась.
Увидев, что он недоуменно оглядывает коридор, Софья сказала:
— Я сейчас одна в квартире.
Я провожу дезинфекцию.
— Так это пахнет серой?
Она кивнула.
— Извините, я должна закончить эту дверь, — добавила она.
Ширак закрыл входную дверь.
— Да вы здесь чувствуете себя как дома! — заметил он.
— Приходится, — ответила Софья.
Он снова внимательно оглядел коридор.
— И вы совсем одна? — еще раз спросил он, словно не веря ей.
Она объяснила ему, в чем дело.
— Приношу мои глубочайшие извинения за то, что поместил вас здесь, — с чувством сказал Ширак.
— Почему? — ответила она, не отрывая глаз от двери.
— Ко мне были здесь очень добры.
Исключительно добры.
А мадам Лоране такая превосходная сиделка…
— Вы правы, — сказал Ширак.
— Поэтому я вас и оставил здесь.
В сущности, они обе милейшие женщины… Вы понимаете, мне, как журналисту, случается заводить знакомства с людьми разного сорта… — он щелкнул пальцами.
— А раз уж мы оказались около этого дома… Короче, прошу вас извинить меня…
— Подержите эту газету, — попросила Софья.
— Нужно закрыть каждую щелочку и, главное, щель между дверью и полом.
— Что за чудо эти англичане! — бормотал он, придерживая газету.
— Вы — и вдруг занимаетесь таким делом!
Теперь, — добавил он прежним доверительным тоном, — вы, я полагаю, уедете от Фуко.
— Думаю, что да, — беззаботно ответила Софья.
— Поедете в Англию?
Она обернулась к нему и, продолжая вытирать излишки клея тряпкой, покачала головой.
— Не поедете?
— Нет.
— Простите за нескромность, но куда же вы направитесь?
— Не знаю, — честно призналась она.
Софья действительно не знала куда податься.
У нее не было никаких планов.
Разум подсказывал ей, что следует вернуться в Берсли или, по крайней мере, написать туда.
Но в своей гордыне она и слышать не хотела о такой капитуляции.
Софье пришлось бы попасть в намного более отчаянное положение, чтобы признаться свой родне о поражении, пусть даже в письме.
Тысячу раз нет!
Это решение принято бесповоротно.
Она встретит любую беду и любое другое бесчестье — но только не позорное возвращение в лоно семьи.
— А вы? — спросила она.
— Как ваши дела?
Что война?
В двух словах Ширак рассказал ей о себе все основное.
— Не следует в этом признаваться, — добавил он, заговорив о войне, — но дело кончится худо!
Уж я-то знаю.
— Вот как? — небрежно спросила Софья.