Мы спасены!..
Да, да, так оно и есть!
— Еще бы не спасены!
Ясное дело, победа, — сказал извозчик.
На площади Согласия фиакру пришлось остановиться.
Необъятная площадь была морем белых шляп, цветов и радостных лиц, морем, на поверхности которого, как лодки на якоре, стояли фиакры.
Множество флагов развевалось на крышах домов под ветерком, умерявшим августовский зной.
Потом в воздух взлетели шляпы и над площадью разнеслись ликующие возгласы, многократно повторяясь, как эхо выстрелов в ущелье.
Извозчик, осатанев, вскочил на свое сиденье и щелкнул кнутом.
— Vive la France! — надсаживаясь, прокричал он.
Клич подхватили тысячи глоток.
Потом у них за спиной послышался шум.
Какой-то экипаж медленно двигался вперед.
С криком «Марсельезу! Марсельезу!» его подталкивала толпа.
В экипаже сидела дама — не красивая, но с запоминающимися чертами лица и уверенным взглядом женщины, привыкшей к почитанию и шквалу аплодисментов.
— Это Геймар! — сказал Ширак Софье.
Он был бледен.
И он вместе с остальными кричал:
«Марсельезу!»
Лицо его исказилось.
Женщина встала и обратилась к своему кучеру, который подал ей руку и помог встать на козлы, откуда она отвесила поклон толпе.
«Марсельезу!»
Крики не утихали.
Потом раздался ликующий рев, и тишина половодьем залила площадь.
В тишине женщина запела «Марсельезу».
Она пела, и слезы текли по ее щекам.
Люди на площади плакали или хмурились.
В паузе после первого куплета слышно было только, как позванивает конская упряжь да доносится с Сены гудок буксира.
Припев, в начале которого Геймар гордо тряхнула головой, разразился как великолепная, неукротимая тропическая буря.
Софья, и не подозревавшая, как напряжены ее чувства, разрыдалась.
Гимн был допет до конца, и к экипажу Геймар бросились почитатели.
Вокруг, среди криков и гомона, обнимались и целовались люди, фонтанами взлетали вверх шляпы.
Ширак перегнулся через борт экипажа и потряс руку стоявшего рядом человека.
— Кто это? — дрожащим голосом спросила Софья, чтобы справиться с необъяснимым душевным напряжением.
— Не знаю, — ответил Ширак.
Он плакал как дитя и выкрикивал:
«Победа!
На Берлин!
Победа!»
V
В одиночестве, с гудящими от усталости ногами Софья поднялась по покосившимся дубовым ступеням в квартиру.
Ширак решил, что после сообщения о победе ему следует прибыть в редакцию раньше, чем обычно.
Он отвез Софью назад на рю Бреда.
Они расстались в каком-то полусне или забытьи, вызванном участием во всенародном исступлении, которое так или иначе подавило их личные чувства.
Их отношения остались неопределенными.
Они сознавали только, что какое-то чувство владеет ими обоими.
Лестница, которая даже летом отдавала сыростью, была противна Софье.
С ужасом думала она о квартире мадам Фуко, мечтала о роскоши, о лесной зелени.
На площадке, по-видимому кого-то ожидая, стояли двое плотных, дурно одетых мужчин.
Софья достала ключ и отперла дверь.