Гвардеец перешучивался с окружившими его зеваками.
Вот так мадам Фуко и Софья узнали об установлении республики.
— Vive la republique! — закричала мадам Фуко, но тут же извинилась перед Софьей за свою несдержанность.
Некоторое время они слушали, как какой-то господин рассказывал удивительные истории об императрице.
Внезапно Софья обнаружила, что мадам Фуко куда-то пропала.
Она обернулась и увидела, что та вовлечена в серьезный разговор с господином, лицо которого показалось Софье знакомым.
Софья припомнила, что это тот самый молодой человек, с которым мадам Фуко поссорилась в ту ночь, когда Софья застала ее распростертой на полу в коридоре, последний почитатель стареющей куртизанки.
От волнения лицо мадам Фуко совершенно преобразилось.
Оскорбленная, Софья отошла подальше.
Несколько минут она наблюдала за парочкой издалека, а потом с возмущением и разочарованием покинула бурлящий бульвар и не спеша направилась домой.
Мадам Фуко не вернулась, ей, очевидно, на роду было написано оставаться игрушкой в руках случая.
Два дня спустя Софья получила от нее написанное корявым почерком письмо, в котором сообщалось, что возлюбленной мадам Фуко потребовал, чтобы она сопровождала его в Брюссель, так как в Париже скоро будет небезопасно.
«Он так меня любит, он такой чудесный, я всегда говорила, что он — главная страсть моей жизни.
Я счастлива.
Он не разрешил мне зайти попрощаться, у меня не было ни гроша, а он накупил мне туалетов на две тысячи франков и т. д.
И ни слова извинения.
Читая письмо, Софья допускала некоторые преувеличения и искажения истины.
«Что за глупость!» — злилась она.
Но злилась она не на свою глупость, а на глупость придурковатого обожателя этой ужасной старой развалины.
Больше она никогда не видела мадам Фуко.
Мадам Фуко, безусловно, кончила тем, что сама себе пророчила, но только не в Париже, а в Брюсселе.
II
У Софьи все еще оставалось около ста фунтов, и если бы она захотела уехать из Парижа или из Франции, ничто не могло бы ей помешать.
Быть может, если бы ей случилось побывать на вокзале Сен-Лазар или на Северном вокзале, вид десятков тысяч людей, устремившихся к морю, мог бы пробудить в ней желание вместе с ними бежать от приближающейся неясной опасности.
Но на вокзалах она не бывала: у нее было слишком много забот, связанных с мосье Ньепсом, бакалейщиком.
Кроме того, она не пошла бы на то, чтобы расстаться с мебелью, которая казалась ей своего рода якорем.
С обставленной квартирой, как ей думалось, она сумеет найти средства к существованию; в сущности, она уже встала на путь к независимости.
Софья страстно желала обрести независимость, использовать себе на благо здравый смысл, упорство, предусмотрительность и организаторский талант, которыми, как она знала, она наделена и которые пока оставались без применения.
Мысль о бегстве была ей ненавистна.
Ширак появился так же внезапно, как и исчез: он уезжал по поручению своей газеты.
На словах он уговаривал ее уехать, но его глаза говорили другое.
Однажды днем он пришел в настоящее отчаяние, которое не осмелился бы обнаружить, если бы Софья не внушала ему величайшего доверия.
— Они войдут в Париж, — сказал он. — Ничто не может их остановить.
И тогда…
Ширак цинично засмеялся.
Но когда он стал уговаривать ее уехать, она сказала:
— А как же моя мебель?
К тому же я обещала мосье Ньепсу, что присмотрю за ним.
Тогда Ширак признался ей, что остался без квартиры и был бы рад снять одну из ее комнат.
Софья согласилась.
Вскоре после этого он представил ей своего знакомого, господина средних лет по фамилии Карлье, ответственного секретаря его газеты, который тоже хотел снять комнату.
Так, благодаря счастливому стечению обстоятельств, Софья быстро сдала все три комнаты и обеспечила себе больше двухсот франков в месяц, не считая дохода от приготовления пищи.
Теперь уже Ширак, как и его приятель, был полон оптимизма и с абсолютной уверенностью повторял, что Париж никогда не будет сдан.
Впрочем, Софья не поверила Шираку.
Она верила другому Шираку — Шираку, впавшему в отчаяние.
У нее не было ни информации, ни общих соображений, чтобы оправдать свой пессимизм, ничего, кроме внутреннего убеждения, что народ, способный вести себя так, как это было на площади Согласия, обречен на поражение.
Она любила французов, и в трудную пору весь ее тевтонский здравый смысл готов был прийти на помощь этому народу и возмущался тем, что французский народ совершенно не способен помочь самому себе.
Софья предоставила мужчинам разговаривать, а сама, с презрительной небрежностью отнесясь к их пересудам и надеждам, продолжала заниматься домашней работой.
В эту пору, утомленная и измотанная новой для нее ответственностью, не желая ударить в грязь лицом, Софья чувствовала себя счастливей, чем когда-либо, просто потому, что она ни от кого не зависела и в ее жизни появилась цель.
Она понятия не имела о военной и политической обстановке: обстановка ее не интересовала.