— Да, — сказал Ньепс робко.
— Тогда ведите себя как следует.
Софья направилась к дверям.
— Я хотел только… — пробормотал он.
— Знать не желаю, чего вы хотели, — отрезала она.
Выйдя от Ньепса, она подумала, что другие жильцы, наверное, могли услышать этот разговор.
Подносы с их завтраками она оставила у дверей и так же поступала впоследствии с завтраком Ньепса.
Поденщица так больше и не появилась.
Она заразилась оспой и умерла, потеряв таким образом хорошее место.
Как ни странно, Софья не взяла другой прислуги — слишком велик был соблазн сэкономить на жалованье и еде.
Софья, однако, не могла часами простаивать с другими женщинами в длинных очередях к булочнику и мяснику, чтобы получить хлебный паек на день и мясной — на три недели.
За два су в час она наняла сына консьержа, чтобы выполнять эту работу.
Иногда мальчик возвращался с иззябшими до синевы руками и едва мог удержать драгоценные карточки, по которым выдавался паек и ради которых Ширак каждую неделю простаивал в муниципальных учреждениях по часу, а то и по два.
Софья могла бы прокормить своих подопечных и не получая официальных пайков, но не могла пренебречь той экономией, которую воплощали карточки.
Она потребовала у жильцов выдать мальчику теплую одежду и получила ботинки у Ширака, перчатки у Карлье и пальто у Ньепса.
Дни делались все холоднее, продукты — все дороже.
В один прекрасный день Софья продала жене аптекаря со второго этажа окорок, который когда-то купила менее, чем за тридцать франков, и выручила сто десять франков.
Она испытала прилив восторга, когда за обычный окорок получила красивую сотенную бумажку и золотую монету в придачу.
К этому времени ее капитал составил почти пять тысяч.
Изумительно!
А припасы в погребе все еще были велики, и мешок с мукой, загромождавший кухню, не истощился даже наполовину.
Когда Софья, переутомленная и столь поглощенная собственными делами, что у нее не осталось нервной энергии на переживания, узнала о смерти поденщицы, преданной слуги, это почти ее не тронуло.
И поденщица, вместе с которой Софья изо дня в день проводила на кухне долгие часы, так что, казалось, помнила каждую морщину на ее лице и каждую складку на юбке, была забыта начисто.
Утром Софья убирала две комнаты, и еще две — во вторую половину дня.
Ей случалось жить в гостиницах, где на одну горничную приходилось пятнадцать комнат, и Софья считала, что должна справиться с четырьмя в промежутках между готовкой и прочей работой!
Это служило ей предлогом, чтобы не нанимать новую поденщицу.
Как-то раз после обеда она натирала медные дверные ручки в комнате мосье Ньепса, когда неожиданно бакалейщик вернулся домой.
Софья сурово посмотрела на старика.
Вид у него был смущенный.
В квартиру он проник бесшумно.
Софья вспомнила, что в ответ на его расспросы сказала ему, что теперь убирает его комнату в послеобеденное время.
Зачем он вернулся из лавки?
Ньепс со стариковской аккуратностью повесил шляпу на вешалку за дверью.
Затем он снял пальто и потер руки.
— Хорошо, что вы в перчатках, мадам, — сказал он.
— Собачий холод.
— Я ношу перчатки не потому, что холодно, — ответила Софья.
— Я не хочу испортить руки.
— Ах, вот оно что?
Прекрасно!
Прекрасно!
Не выдадите ли вы мне дров?
Я возьму их сам.
Не хочу вас утруждать.
Софья отвергла его помощь и, принеся дрова из кухни, пересчитала их в его присутствии.
— Разжечь огонь? — спросила она.
— Я сам, — сказал Ньепс.
— Дайте мне, пожалуйста, спички.
Пока Софья укладывала дрова в растопку, он сказал:
— Мадам, прошу вас выслушать меня.