Но упрямый инстинкт удерживал ее.
— Не отвечайте сейчас, — продолжал Ширак.
— Позвольте мне надеяться.
Галльская театральность его жестов и тона внушили Софье жалость к нему.
— Бедный Ширак! — с состраданием прошептала она и натянула перчатки.
— Я буду надеяться! — настаивал Ширак.
Софья сжала губы.
Он порывисто обнял ее за талию.
С непреклонностью она отпрянула от его губ.
Она не сердилась, не ожесточилась.
Смущенный ее сочувствием, Ширак отпустил ее.
— Бедный Ширак! — повторила она.
— Мне не следовало принимать ваше приглашение.
Мне пора.
Все это совершенно бесполезно.
Поверьте.
— Нет! Нет! — яростно прошептал он.
Она поднялась и резким движением отодвинула заскрипевший стол.
Трепетное плотское очарование оборвалось, как натянутая резинка, и все кончилось.
По залу проковылял разбуженный хозяин.
В награду за все усилия Шираку достался только счет.
Ширак не знал, что и думать.
Молча, с нелепым видом они вышли из ресторана.
На мрачных улицах стемнело, и фонарщики зажигали тусклые керосиновые фонари, пришедшие на смену газовым.
Кроме них двоих, фонарщиков и омнибуса на улице не было ни души.
Беспросветный мрак вселял безнадежность.
Тишина вокруг была тишиной отчаянья.
Обуреваемая печалью, Софья размышляла о безнадежных проблемах бытия равнодушно, ибо видела, что они с Шираком создали печаль па пустом месте, но все же печаль эта неизлечима!
Глава VII.
Успех
I
Однажды ночью Софья лежала в спальной, которую недавно освободил Карлье.
Это молчаливое, безличное создание пришло и ушло, почти не оставив после себя следов ни в комнате, ни в памяти тех, кто жил рядом с ним.
Софья решила переехать с седьмого этажа отчасти потому, что после месяцев, проведенных в каморке, ее соблазняла большая комната, но в основном потому, что в последнее время ей приходилось приставлять к дверям каморки комод, чтобы забаррикадироваться от нового назойливого жильца, появившегося на седьмом этаже.
Жаловаться консьержу было бесполезно — единственным доступным пониманию доводом оставался комод, да и тот был легче, чем хотелось бы.
В итоге Софья, в конце концов, отступила.
Она услышала, как входная дверь открылась и захлопнулась с бешеным грохотом.
От этого стука, несомненно, прервался бы менее глубокий сон, чем тот, которым спали мосье Ньепс и его друг, — но они продолжали монотонно похрапывать.
В коридоре завозились, чиркнула спичка, и раздались чуть слышные шаги.
Затем без всякого злого умысла пришедший хлопнул еще одной дверью.
Человеку, вошедшему в квартиру, природа бесспорно отказала в умении бесшумно двигаться.
Часы в комнате мосье Ньепса, которые благодаря усилиям бакалейщика показывали точное время, нежно прозвонили три.
В последние дни Ширак по неизвестным причинам допоздна засиживался в редакции «Журналь де Деба».
Никто не знал, чем он занят — сам он ничего не рассказывал, только сообщил Софье, что в ближайшее время будет возвращаться домой около трех.
Софья настаивала на том, что будет оставлять у него в комнате посуду и продукты для легкого ужина.
Естественно, Ширак возражал с неразумным упрямством физически слабого человека, который упорно пытается опровергнуть законы природы.
Но возражения были тщетны.
Хотя Софья склонна была в зародыше подавлять все не стоящие внимания волнения, поведение Ширака после рождественского обеда пугало ее.
Ширак почти не ел, и с лица его не сходило выражение человека, сердце которого разбито.
Право, перемена, произошедшая с ним, была трагической.