Пусть останется все как есть.
По крайней мере, так я знаю, что мне делать».
И Софья предавалась размышлениям о своем обнадеживающем финансовом положении и о том, что близится время, когда у нее будет приличный постоянный доход.
И ее охватывало легкое нетерпение из-за бездарно затянувшейся осады.
Но ее скованность в присутствии Ширака не проходила.
Лежа в постели, Софья ждала, когда же раздадутся привычные звуки, свидетельствующие о том, что Ширак окончательно отходит ко сну.
Однако в его комнате царила тишина.
Потом ей показалось, что в квартире запахло горелым.
Она села в постели и, внезапно очнувшись и насторожившись, с беспокойством стала принюхиваться.
Теперь Софья уже не сомневалась, что запах гари — не плод ее воображения.
В комнате стояла кромешная тьма.
Софья лихорадочно нащупала правой рукой спички на ночном столике и уронила коробок и подсвечник на пол.
Она схватила халат, лежавший поверх одеяла, накинула его и босиком бросилась к дверям.
Сначала она ничего не могла разглядеть в коридоре, потом увидела тонкую полоску света под дверью в комнату Ширака.
До нее доносился отчетливый и несомненный запах гари.
Она пошла на свет, нащупала дверную ручку и отворила дверь.
Софье не пришло в голову окликнуть Ширака и спросить в чем дело.
Пожара не было, но он мог бы случиться.
На столе у постели Ширака Софья с вечера оставила керосинку и кастрюльку с бульоном.
Шираку оставалось только зажечь горелку и разогреть бульон.
Он зажег керосинку, предварительно удлинив двойной фитиль, после чего, не раздеваясь, бросился в кресло у стола и заснул, наклонясь вперед и уронив голову на стол.
Он не поставил кастрюльку на огонь, не подкрутил фитиль, и пламя, окутанное густым черным чадом, медленно покачивалось в нескольких дюймах от его растрепанных волос.
Шляпа его скатилась на пол, Ширак спал в толстом пальто и с вязаной перчаткой на одной руке, а другая перчатка покоилась на его подогнутом колене.
Свеча тоже была зажжена.
Стараясь не шуметь, Софья бросилась к столу и, протянув руку, закрутила фитиль. На стол падала черная сажа. К счастью, кастрюлька была накрыта крышкой, иначе бульон был бы испорчен.
Ширак представлял собой душераздирающее зрелище, и Софья ощутила глубокое и мучительное чувство, когда увидела его в таком положении.
Должно быть, у него совсем не осталось сил; бессонница доконала его.
Ширак был человеком, неспособным к размеренной жизни, неспособным как должно заботиться о своем теле.
Ложась в три, он вставал как обычно.
Он напоминал мертвеца, только был еще печальнее, задумчивее.
За окном повис туман, и капли измороси поблескивали на растрепанной бородке Ширака.
Опустошенный и ко всему безразличный, он застыл в прострации, как выдохшаяся борзая.
Его фигура во всех деталях, вплоть до опущенных век и стиснутых пальцев, напоминала побитое животное.
Лицо его выражало безмерную печаль.
Оно взывало о милосердии и было беззащитно, как лицо всякого спящего; в нем были и беспомощность, и обнаженность, и простота.
Это пробудило в Софье мысль о глубоких таинствах жизни, невольно напомнило ей, что люди ходят по тонкому льду, под которым разверзаются пропасти.
Тело Софьи осталось спокойным, но душа ее содрогнулась.
Она автоматически поставила кастрюльку на огонь, и от этого звука Ширак проснулся.
Он застонал.
Сперва он не заметил Софью.
Когда он увидел, что перед ним кто-то стоит, Ширак не сразу понял, что это она.
Как малое дитя, он протер глаза, выпрямился, и кресло под ним заскрипело.
— В чем дело? — спросил Ширак.
— Ах, сударыня, извините, пожалуйста.
Что происходит?
— Вы чуть дом не сожгли, — сказала Софья.
— Я учуяла запах гари и пришла сюда.
Успела как раз вовремя — опасность миновала.
Но прошу вас, будьте осторожны.
Софья собралась было уйти.