— Но что же я сделал? — щурясь, спросил Ширак.
Софья объяснила.
Ширак, пошатываясь, встал.
Она велела ему сесть, и он повиновался, как во сне.
— Ну, я пойду, — сказала Софья.
— Погодите, — пробормотал он.
— Извините, пожалуйста.
Не знаю, как благодарить вас.
Право, вы слишком добры.
Подождите минутку.
В тоне Ширака звучала мольба.
Он смотрел на Софью, еще немного ошарашенный ярким светом и ее появлением.
Керосинка и свечка освещали нижнюю часть ее лица, как театральная рампа, и отбрасывали отсвет на голубую фланель ее пеньюара. На лицо Софьи тенью ложился силуэт ее кружевного воротника.
Софья раскраснелась, и ее незаколотые волосы растрепались.
Ширак, очевидно, никак не мог оправиться от вполне оправданного удивления, вызванного ее появлением у него в комнате.
— Что вам теперь нужно? — спросила она.
Легкая насмешка, нажим, с которым она произнесла слово «теперь», указывали, в каком направлении движутся ее мысли.
Вид Ширака растрогал Софью и наполнил ее сочувствием.
Но под этим, чисто женским сочувствием крылось презрение к Шираку.
Софья неспособна была восхищаться слабостью.
Она могла только пожалеть слабого той жалостью, к которой примешивается презрение.
Инстинкт подсказывал ей, что с Шираком надо обращаться, как с ребенком.
Ему недоставало человеческого достоинства.
И Софье казалось, что если раньше она не была вполне уверена, сама не знала, полюбит ли его, сможет ли полюбить его, то теперь сомнений больше не осталось.
Она была так близка к нему, что увидела в его душе раны, скрыть которые Ширак не мог. И это отталкивало ее.
Она была сурова, она не хотела прощать.
Софья упивалась своей суровостью.
Презрение, доброжелательное, снисходительное, всепрощающее презрение было ядром того сочувствия, которое лишь наружно согревало ее.
Презрение к тому неумению владеть собой, которое быстро привело к перерождению мужчины в измученную жертву.
Презрение к отсутствию перспективы, которое до того раздуло мелкую страстишку, что она заслонила собой всю жизнь.
Презрение к женственной зависимости от чувства.
Софья понимала, что она могла бы отдать себя Шираку, как отдают ребенку игрушку, — но любить его?..
Нет!
Она чувствовала свое неизмеримое превосходство перед ним, ибо ощущала свободу полновластного разума.
— Я хотел сказать вам, — промолвил Ширак, — что уезжаю.
— Куда? — спросила она.
— Покидаю Париж.
— Париж?
Каким образом?
— На воздушном шаре.
Моей газете… Понимаете, это очень важное дело.
Я вызвался добровольно.
Что поделать!
— Но это опасно! — сказала она, ожидая, что Ширак напустит на себя дурацкий вид не знающего страха героя.
— О! — пробормотал нелепым тоном несчастный Ширак и щелкнул пальцами.
— Мне все равно!
Да, это опасно.
Да, это опасно, — повторил он.
— Но что поделаешь!
Для меня…