Все интересы Софьи сосредоточились на прибылях.
Ее пансион был великолепен.
Росло великолепие, понемногу росли и цены.
Часто ей приходилось отказывать приезжим.
Разумеется, делала она это с долей холодной снисходительности.
В ее обращении с жильцами появлялось все больше чопорной вежливости, а с нежелательными постояльцами она была чрезвычайно строга.
Софья всерьез уверовала, что лучше пансиона на свете нет, не было и не будет.
Ее пансион — верх совершенства и респектабельности.
Любовь ко всему респектабельному превратилась у нее в страсть.
Недостатков в ее пансионе не было.
Даже когда-то подвергавшаяся презрению претенциозная мебель мадам Фуко таинственным образом превратилась в идеальную, а трещины на ней вызывали только почтение.
Софья ничего не знала ни о Джеральде, ни о своей семье.
Из тысяч людей, останавливавшихся под крышей ее идеального пансиона, никто не упоминал ни Берсли, ни кого-либо, с кем когда-то была знакома Софья.
У нескольких мужчин хватило сообразительности, с большей или меньшей ловкостью, добиваться ее руки, но ни у кого из них недостало ловкости, чтобы взволновать ее сердце.
Софья забыла, как выглядит любовь.
Она стала хозяйкой, настоящей хозяйкой — деловитой, элегантной, дипломатичной и обремененной опытом.
Не было такой подлости или низости в жизни Парижа, с которой она не была знакома и против которой не нашла бы оружия.
Ее нельзя было ни взять врасплох, ни обвести вокруг пальца.
Шли годы, и за спиной у нее осталась череда лет.
Иногда в свободную минуту Софья думала:
«Как это странно, что я здесь и всем этим занимаюсь!»
Но ее сразу же поглощала монотонная повседневность.
В конце 1878 года, года международной выставки, ее пансион занимал уже два этажа, а не один, и двести фунтов, украденные у Джеральда, превратились в две тысячи.
Что есть жизнь
Глава I.
Пансион Френшема
I
Мэтью Пил-Суиннертон сидел в длинной столовой пансиона Френшема на улице лорда Байрона, в Париже; здесь он был не на месте.
Столовая представляла собой помещение примерно в тридцать футов длиной, по ширине комнаты размещалось два окна, света которых хватало на половину длинного стола с закругленными концами.
Мрак на противоположном конце комнаты рассеивался благодаря большому зеркалу в тусклой золоченой раме, занимавшему большую часть стены напротив окон.
У зеркала стояла высокая четырехстворчатая ширма, из-за которой то и дело раздавался скрип открываемой и закрываемой двери.
Слева от окон находились две двери: одна — темная и солидная парадная дверь, через которую дважды в день проходила вереница голодных и вереница насытившихся, исполненных важности и достоинства людей, и другая застекленная дверь поменьше, с розанами, намалеванными на стекле, не предусмотренная архитектором, а недавно пробитая в стене; за ней, казалось, кроется что-то опасное и неприятное.
Обои и занавески на окнах, дорогие и безобразные, были темных оттенков и с загадочными орнаментами.
Над парадной дверью были прибиты оленьи рога.
Под потолком, не привлекая слишком пристального внимания, темнели через равные промежутки продолговатые пятна гравюр и писанных маслом картин.
Они держались на громадных гвоздях с фарфоровыми шляпками и изображали людей и природу в самом величественном духе.
На гравюре, висевшей над камином и расположенной ниже прочих, в весьма добродетельных позах красовались Луи-Филипп и его семейство.
Под королевской семьей располагались большие золоченые часы, показывавшие точное время — четверть восьмого, а по бокам от них — колонки той же эпохи.
Через всю комнату простирался громоздкий и длинный белый стол, над которым виднелись склоненные головы и спинки стульев.
За столом сидело больше тридцати человек, и еле слышное постукивание ножей и вилок о тарелки доказывало, что здесь собрались деликатные и респектабельные люди.
Их одеяния — блузы, корсажи и пиджаки — не радовали глаз.
Только двое или трое были в смокингах.
За столом говорили мало и, как правило, с опаской, словно здесь принято было помалкивать.
Если кто-нибудь отпускал замечание, его сосед, рассеянно скатывая хлебный шарик и глядя перед собой в пустоту, добросовестно вдумывался в сказанное, после чего шепотом отвечал:
«Вот именно».
Однако несколько человек говорили громко и не стесняясь, и потому все остальные, завидуя, сожалели об их невоспитанности.
В центре внимания, как и следовало ожидать, находилась еда.
Постояльцы ели, как все, кто платит условленную цену за питание, — стремились съесть побольше, но не нарушая правил игры.
Не поворачивая головы, они краешком глаза следили за манерами трех накрахмаленных горничных, разносивших ужин.
Их представления о меню ограничивались теми порциями, которые были рядами разложены на больших серебряных блюдах, и когда служанка почтительно склонялась к постояльцам, придерживая поднос, они в мгновение ока обводили взглядом блюдо и тут же прикидывали, сколько можно взять, не нарушая приличий в пределах допускаемой свободы выбора.