— Нет!
Я к цирюльнику, — прокричал в ответ Сирил и помахал ему рукой.
Экипаж с грохотом помчался по Фулхем-роуд.
III
Три дня спустя, когда Мэтью Пил-Суиннертон проходил через рыночную площадь в Берсли, он, поравнявшись с Ратушей, встретил невысокую полную даму средних лет в черном платье, черной накидке с вышивкой и в чепчике с черными лентами, украшенном искусственными листьями и ягодами того же цвета.
Она шла медленно и величаво — походкой знатной провинциалки, которая привыкла к тому, что в ее родном городе ей оказывают почет, и имеет достаточно солидный доход, чтобы ожидать проявлений раболепия со стороны всяческого простонародья.
Но как только она заметила Мэтью, выражение ее лица изменилось.
Оно стало простодушным и наивным.
Слегка покраснев, она робко и радостно улыбнулась.
В ее глазах Мэтью принадлежал к сливкам общества.
Он носил заветную фамилию Пилов.
В округе на протяжении поколений чтили его семью.
«Пил!» — это имя вполне можно было произнести рядом с
«Веджвуд».
Да и
«Суиннертон» стоял не намного ниже.
Ни ее самоуважение, а оно было велико, ни здравый смысл, которого у нее хватало с избытком, не заставили бы эту даму применить к Пилам теорию о том, что все люди одинаково хороши.
Пилы никогда ничего не покупали на Площади св. Луки.
Даже в свои золотые годы Площадь не рассчитывала на такую милость.
Пилы делали покупки в Лондоне или Стаффорде, на худой конец — в Олдкасле.
Для стареющей полной дамы это было небезразлично.
Да, за шесть последних лет она так и не оправилась от удивления, что ее сын и Мэтью Пил-Суиннертон держатся друг с другом совершенно на равных!
Дама редко встречалась с Мэтью, но они симпатизировали друг другу.
Ему льстила ее непритворная мягкость.
А ей льстила его весьма изысканная почтительность.
Ему была по душе ее внутренняя доброта, а то, как она время от времени журила Сирила, ужасно веселило Мэтью.
— Ну, миссис Пови, — сказал он, останавливаясь и приподнимая шляпу (эту манеру он усвоил в Париже).
— Как видите, вот и я.
— Нечасто вы нас балуете, мистер Мэтью.
Не стану справляться о том, как вы поживаете.
Давно ли видели моего мальчика?
— В среду, — ответил Мэтью.
— Он, наверное, вам написал?
— Вовсе не наверное, — негромко засмеялась миссис Пови.
— Я получила от него весточку в среду утром.
Он писал, что вы еще в Париже.
— И с тех пор — ни слова?
— Дай бог получить от него письмо в воскресенье, — помрачнела Констанция.
— От усердия он не умрет.
— Но выходит, что он не… — Мэтью замолчал.
— А в чем дело? — спросила Констанция.
Мэтью не знал, что ответить.
— О, пустяки!
— Вот что, мистер Мэтью, прошу вас… — тон Констанции внезапно изменился.
Он стал твердым, повелительным, в нем зазвучало нешуточное беспокойство.
Светский разговор для нее закончился.
Мэтью почувствовал ее волнение и неуверенность.
Прежде он никогда не замечал, что миссис Пови способна волноваться по пустякам, хотя она и славилась тем, что не выносила, когда при ней подшучивали над Сирилом.
Мэтью до глубины души поразился беззаботности, возмутительной беззаботности этого юнца.
Что в отношении Сирила к матери присутствует благосклонная пренебрежительность, было известно Мэтью, но то, что он не сообщил ей важных новостей о миссис Скейлз, было совершенно непростительно, и Мэтью решил сказать об этом Сирилу.