Ему от души было жаль миссис Пови.
Ничего не подозревая о потрясающем факте, который должен был стать ей известен, миссис Пови вызывала жалость.
Мэтью порадовался, что никому, кроме собственной матери, ни слова не сказал о миссис Скейлз, а матушка благоразумно велела ему хранить молчание, заметив, что, известив Сирила, он обязан не раскрывать рта, пока об этом не заговорит семья Пови.
Если бы не этот совет, Мэтью, конечно, разболтал бы потрясающую новость, и она дошла бы до миссис Пови через кого-нибудь чужого, а чужой бы ее не пощадил.
— Вот оно что! — ответил Мэтью, стараясь сохранить веселую, озорную улыбку.
— Значит, вы наверняка получите от Сирила письмо завтра.
Мэтью хотел внушить Констанции, что скрывает от нее всего лишь приятный сюрприз.
Но это ему не удалось.
Весь его светский опыт обращения с женщинами не помог ему провести эту простодушную даму.
— Я жду, мистер Мэтью, — сказала Констанция тоном, от которого улыбка сползла с добродушной физиономии Мэтью.
Констанция была безжалостна.
Дело было в том, что она в тот же миг вообразила, будто Сирил познакомился с какой-то девицей и обручился с ней.
Ничего другого ей в голову не пришло.
— Что сделал Сирил? — добавила она, помолчав.
— К Сирилу это не имеет отношения, — сказал Мэтью.
— Тогда что случилось?
— Это связано… с миссис Скейлз, — пробормотал, сдерживая дрожь, Мэтью.
Так как она, ничего не отвечая, испуганно озиралась, он добавил:
— Может быть, пройдемся немного?
И он повернул в ту сторону, куда направлялась Констанция.
Она последовала за ним.
— Как вы сказали? — переспросила она.
В первое мгновение фамилия Скейлз не вызвала у Констанции никаких воспоминаний.
Но когда она смекнула, о чем речь, то испугалась, и поэтому, словно желая смягчить удар, безучастно произнесла:
— Как вы сказали?
— Я сказал, что это связано с миссис Скейлз.
Видите ли, я встретился с н-ней в Париже.
И Мэтью подумал:
«Не стоило мне заводить этот разговор на улице.
Да что поделаешь!»
— Нет, нет! — прошептала Констанция.
Она остановилась и беспокойно посмотрела на Мэтью.
Ему бросилось в глаза, что рука, в которой она держит ридикюль, совершает странные бесцельные движения, а розовое лицо побелело, словно по нему мазнули невидимой кистью.
Мэтью не на шутку разволновался.
— Не лучше ли вам… — начал он.
— Да, — сказала она, — я, пожалуй, присяду… — и уронила сумку.
Он довел ее под руку до скобяной лавки Олмена.
К несчастью, в лавку вели две ступеньки, которых она преодолеть не смогла.
Как мешок с мукой она рухнула на нижнюю ступеньку.
Из дверей выбежал молодой Эдвард Олмен.
Он беспокойно теребил свой черный фартук.
— Не поднимайте ее… не поднимайте, мистер Пил-Суиннертон! — воскликнул он, когда Мэтью инстинктивно стал делать как раз то, чего делать не следовало.
Мэтью выпрямился с глупым видом, соответствовавшим его внутренним ощущениям, и они с молодым Олменом секунду беспомощно смотрели друг на друга, стоя над телом Констанции Пови.
Некоторые обитатели рыночной площади уже заметили, что происходит неладное.
Все взял в свои руки мистер Шоукросс, аптекарь, заведение которого находилось рядом со скобяной лавкой.
Он как раз продавал «кодак» молодой покупательнице, все видел и тут же принес нюхательную соль.
Констанция быстро пришла в себя.
Обморок был недолгим.
Она глубоко вздохнула и прошептала, что ей лучше.
Трое мужчин завели ее в темную лавку с высоким потолком, в которой пахло ржавчиной и известкой, и усадили на хромоногий стул.