Ранним утром следующего дня Софья стояла у окна и глядела на Площадь.
Была суббота, и по всей Площади воздвигались небольшие палатки под желтыми полотняными навесами для главного базара недели.
В те варварские времена Берсли располагал величественным зданием, черным как базальт, где торговали разрубленными тушами, оно называлось «Бойня», но овощи, фрукты, сыр, яйца и булочки по-прежнему продавались под полотняными навесами.
Теперь яйца продаются по пять фартингов штука во дворце, который стоит двадцать тысяч фунтов.
Однако некоторые жители Берсли готовы утверждать, что все, вообще, изменилось и, в частности, из жизни исчезла романтика.
Но ведь романтика становится романтикой лишь после того, как исчезнет.
Для Софьи, хотя она пребывала в настроении, обычно способствующем романтическому восприятию действительности, ничего романтического в этом пространстве, покрытом пестрыми навесами, не было.
Это был простой базар.
На самом краю Площади уже открылась лавка Холла, главного бакалейщика, и мальчик-ученик подметал перед ней тротуар.
Открыты были и харчевни, причем некоторые, специализирующиеся на продаже горячего рома, — с 5.30 утра. Городской глашатай в синей куртке с красными обшлагами и воротником переходил Площадь, держа за язык большой колокол.
В одной шторе на окне миссис Пови — жены кондитера — по-прежнему зияла неприличная дыра, присутствие которой едва ли можно было оправдать даже недавними родами.
Вот что предстало перед грустными, воспаленными от слез глазами Софьи.
— Софья, ты же там, у окна, схватишь простуду!
Она вздрогнула.
То был голос матери.
Эта неунывающая женщина, спокойно проспав ночь рядом с паралитиком, успела уже встать и должным образом одеться.
Она несла в руках бутылку, рюмку для яиц и немного варенья в столовой ложке.
— Сейчас же вернись в постель!
Ну вот, умница!
Ты вся дрожишь.
Побледневшая Софья повиновалась.
Она действительно дрожала.
Проснулась Констанция.
Миссис Бейнс подошла к туалетному столику и налила что-то из бутылки в рюмку.
— Кому это, мама? — сонным голосом спросила Констанция.
— Это Софье, — весело ответила миссис Бейнс.
— Ну, Софья! — и она подошла к дочери с рюмкой в одной руке и ложкой в другой.
— Что это, мама? — спросила Софья, отлично знавшая, что это.
— Касторка, милочка, — с обаятельной улыбкой ответила миссис Бейнс.
Попытки лечить касторкой упрямство и стремление к более вольной жизни не столь уж нелепы, как может показаться.
Странную взаимосвязь между духом и телом, по-настоящему понятую лишь в нашу эру разума, уловили чуткие средневековые матери.
Без сомнения, в ту эпоху, когда миссис Бейнс была воплощением современности, касторка все еще считалась лучшим из лекарств.
Она вытеснила из употребления кровоотсосные банки.
И если мода на нее частично объяснялась ее крайне неприятным вкусом, то уж в борьбе с болезнями она доказала свою состоятельность на деле.
Менее чем за два года до описываемых событий старый доктор Гарроп (отец доктора, рассказавшего миссис Бейнс о миссис Пови), которому тогда было восемьдесят шесть лет, упал и скатился с лестницы.
С трудом поднявшись, он тотчас принял дозу касторки и на следующий день был совершенно здоров, как будто и не думал падать.
Сей эпизод стал известен всему городу и глубоко запал в души его жителям.
— Не хочу, мама, — удрученно сказала Софья.
— Я здорова.
— Но ты вчера весь день ничего не ела, — сказала миссис Бейнс, и добавила: — Ну-ка пей! — как бы имея в виду:
«Вечно вокруг касторки поднимается дурацкий шум.
Не задерживай меня».
— Не хочу, — раздраженно и сварливо заявила Софья.
Обе девушки лежали на спине рядом друг с другом и казались очень изящными и хрупкими по сравнению с их дородной матерью.
Констанция благоразумно помалкивала.
Миссис Бейнс сжала губы, как будто намереваясь сказать:
«Это становится утомительным.
Еще минута и я рассержусь!»
— Ну-ка пей! — повторила она.
Девочки услышали, как она постукивает ногой по полу.