Софья просила, чтобы мистер Кричлоу от ее имени внес 20 фунтов в фонд мисс Четуинд.
Она рассказала о своем пансионе и о Париже, о том, как порадовало ее письмо Констанции.
Но она умолчала о Джеральде и о том, сможет ли приехать в Пять Городов.
Софья окончила письмо выражениями нежности и, словно очнувшись, вернулась к пресной банальности и повседневной жизни пансиона, чувствуя, что рядом с любовью Констанции все остальное ничего не стоит.
Но Софье не хотелось и думать о том, чтобы ехать в Берсли.
Никогда, никогда она туда не вернется.
Если Констанция пожелает приехать к ней в Париж, Софья будет счастлива, но сама не двинется с места.
Мысль о том, что в жизни предстоят какие-то изменения, внушала ей робость.
Вернуться в Берсли?.. Нет, нет!
Однако в будущем пансион Френшема не мог оставаться таким, как в прошлом.
Этому препятствовало здоровье Софьи.
Она знала, что врач прав.
Стоило ей сделать усилие, и она тут же убеждалась, насколько он прав.
У нее сохранилась только сила воли — но механизм, превращающий силу воли в действие, по таинственным причинам был поврежден.
Это Софья понимала, но пока не могла с этим смириться.
Чтобы Софья заставила себя смириться с этим, должно было пройти время.
Она становилась старой.
Она не могла больше подтягивать резервы.
И все же всем и каждому она твердила, что поправилась и воздерживается от обычной работы только от избытка осторожности.
Действительно, лицо ее стало прежним.
И пансион, как машина с хорошо притершимися частями, по-видимому, не давал никаких сбоев.
Правда, великолепный повар начал поворовывать, но поскольку кухня его от этого не страдала, последствия долго оставались незамеченными.
Вся прислуга и многие постояльцы знали, что Софья хворает, но не более того.
Когда Софье случалось обратить внимание на погрешность в повседневной рутине пансиона, первым ее побуждением было выяснить причину и устранить ее, вторым — ничего не трогать или прибегнуть к какому-нибудь поверхностному паллиативу.
Пансион Френшема переживал упадок, незаметный, но все-таки вызвавший кое у кого неясные подозрения.
Прилив, достигнув максимума, отхлынул, но еще не настолько, чтобы стал заметен отлив.
Волна то и дело поднималась снова и лизала самые далекие камешки на берегу.
Софья и Констанция обменялись несколькими письмами.
Софья по-прежнему отказывалась покинуть Париж.
Наконец она напрямик предложила Констанции приехать.
Она сделала это предложение не без опаски — ибо перспектива встречи с ее дорогой Констанцией тревожила Софью — но на меньшее она не имела права.
А через несколько дней пришел ответ, где говорилось, что Констанция приехала бы в сопровождении Сирила, но ее ишиас внезапно обострился, и ей предписано лежать каждый день после обеда, чтобы дать отдых ногам.
Путешествие ей не по силам.
Судьба строила каверзы наперекор решению Софьи.
Теперь Софья стала подумывать о своих обязанностях по отношению к Констанции.
Истина заключалась в том, что Софья искала предлог, чтобы изменить свое решение.
Она боялась изменить его, но искус был велик.
Ей хотелось сделать что-то, против чего она сама возражала.
Так человека порой тянет прыгнуть вниз с высокого балкона.
Ее влекло вперед, но в последний момент она отшатывалась.
Пансион ей надоел.
Ей опротивела даже роль владелицы пансиона.
Дисциплина в заведении ослабла.
Софья ждала, когда же мистер Мардон вернется к своим предложениям по преобразованию пансиона в акционерное общество.
Сама того не желая, она сознательно попадалась Мардону на пути, предоставляя ему возможность вернуться к старому разговору.
Прежде он не оставлял ее в покое надолго.
Софья не сомневалась, что во время своей последней атаки мистер Мардон окончательно уверился, что его усилия не имеют ни малейших шансов на успех, и махнул на все рукой.
Достаточно было одного слова Софьи, чтобы снова его заинтересовать.
Один только намек при расчете, и он кинется уговаривать.
Но Софья не могла произнести ни слова.