Констанция сняла фартук, завернула в него Снежка и положила собаку на уголок дивана.
Потом она дала Эми пенни и спешно отправила ее за расписанием.
— Я думала, вы поедете на трамвае в Найп, — заметила Эми.
— Я решила ехать поездом, — ответила Констанция с холодной неприступностью, как будто ей предстояло решать судьбы народов.
Она терпеть не могла, когда Эми, которая, к несчастью, все больше утрачивала великий дар послушания, отпускала подобные замечания.
Когда, тяжело дыша, Эми вернулась, она застала хозяйку в спальной, где та вынимала комки мятой бумаги из рукавов своей воскресной накидки.
Эту накидку Констанция почти никогда не носила.
Теоретически ее следовало надевать в церковь, если воскресенье выдавалось дождливое, практически же она висела в шкафу, потому что по воскресеньям вот уже которую неделю стояла прекрасная погода.
Констанция недолюбливала эту накидку.
Но не ехать же ей в Найп встречать Софью в накидке, которую она носит каждый день! Однако и лучшая ее парадная накидка не годилась для такого путешествия.
Появиться перед Софьей сразу в лучшей накидке — это была бы печальная тактическая ошибка!
Это бы не только привело к тому, что в воскресенье Констанция была бы одета хуже, но и означало бы, что она боится Софьи.
Констанция и правда побаивалась Софьи, за тридцать лет Софья могла стать кем угодно, а Констанция осталась та же.
Париж город не маленький, да и находится невесть где.
От одной этой акционерной компании страх так и разбирает.
Только подумать, что Софья собственными руками создала что-то такое, чем заинтересовалось и что приобрело акционерное общество.
Да, Констанция побаивалась, но не собиралась обнаружить свой страх, надев не ту накидку.
В конце концов она старшая.
И есть же у нее гордость — и немалая, — спрятанная в тайниках сердца, таящаяся под ее добродушной, мягкой внешностью.
Поэтому она выбрала воскресную накидку, в рукава которой, поскольку надевали ее редко, была напихана бумага, чтобы рукава не теряли формы и не «висели».
Комки бумаги были раскиданы по постели.
— Есть поезд без четверти три. Приходит в Найп в десять минут четвертого, — услужливо сказала Эми.
— Но если он опоздает, пусть даже на три минуты, а лондонский поезд придет вовремя, вы можете разминуться.
Так что уж лучше ехать в два пятнадцать, вернее будет.
— Дай-ка я взгляну, — твердо сказала Констанция.
— Пожалуйста, сложи бумагу в шкаф.
Она бы не послушалась Эми, но совет был здравый, и ей пришлось согласиться.
— Если, конечно, вы не поедете на трамвае, — сказала Эми.
— Тогда можно и попозже выехать.
Но Констанция не хотела ехать на трамвае.
Там она наверняка встретит знакомых, которые читали «Сигнал», и начнутся пустопорожние расспросы:
«Едете в Найп встречать сестрицу?»
И на этом утомительный разговор не кончится.
А в поезде она сама выберет себе купе, и риск столкнуться с болтунами будет куда меньше.
Нельзя было терять ни минуты.
И волнение, которое под маской спокойствия росло в этом доме с каждым днем, без всякого стеснения появилось на свет божий.
Эми помогла хозяйке принарядиться, насколько это возможно, если не надевать лучшее платье, парадную накидку и чепец.
Констанция откровенно обсуждала с Эми все детали.
На время барьер между классами был убран.
Много лет прошло с тех пор, когда Констанция в последний раз прихорашивалась с таким азартом.
Она вспомнила те дни, когда, в полном параде перед уходом в церковь, она сбегала в воскресное утро вниз по лестнице и, красуясь на пороге гостиной, спрашивала Сэмюела:
«Ну как?»
Да, было время — она сбегала вниз по лестнице, как девчонка, а казалась себе тогда такой уравновешенной и зрелой женщиной!
Констанция вздохнула, наполовину от острого сожаления, наполовину — от иронической нежности к той бойкой Констанции, которой не было еще тридцати.
В свои пятьдесят с лишним лет она считала себя старухой.
И была старухой.
И у Эми появились ужимки старой девы.
Поэтому и волнение в доме было «старушечьим» волнением и, подобно стремлению Констанции принарядиться, имело свою смешную сторону, которая была одновременно и трагической и заставила бы тупицу хихикать, истеричку — проливать слезы, а умного человека — с горечью думать о вечном земном обновлении.
К половине второго Констанция была одета — осталось только натянуть перчатки.
Она еще раз посмотрела на часы, чтобы убедиться, что может спокойно обойти дом, не боясь опоздать на поезд.