Она поднялась в спальную на третьем этаже, где когда-то спали они с Софьей и которую она со всем тщанием приготовила для сестры.
Комнату проветривали целыми днями, ибо, кроме священника, приезжавшего на заседания Уэслианской методистской конференции в Берсли, никто в ней не жил с тех пор, когда время от времени у них в доме оставалась переночевать Мария Инсал.
Сирил, когда приезжал, останавливался в своей старой комнате.
У Констанции был большой запас солидной и прочной мебели, и в комнате, предназначенной для Софьи, солнечные зайчики скользили по полированному красному дереву.
Кроме того, в комнате стоял запах мебельного лака — запах, которым хозяйка может только гордиться.
Наконец, спальная была оклеена новыми небесно-голубыми обоями с новомодным «художественным» орнаментом.
Это была комната в стиле Бейнсов.
И Констанцию не волновало, откуда приезжает Софья, к чему привыкла Софья, в какую акционерную компанию превратилась Софья — с комнатой все было в порядке!
Лучше не придумаешь!
Довольно одного взгляда на салфеточки с вышивкой — хотя бы на те, что лежат на умывальнике, а на них — белый с золотом кувшин и прочие принадлежности.
Конечно, класть такие салфеточки на умывальник, где их можно забрызгать, — безумие, но безумие возвышенное.
Софья, если захочет, сама их уберет.
Констанция гордилась своим домом: раньше эта гордость дремала, теперь — прорвалась наружу.
Огонь в камине освещал верхнюю гостиную, воистину великолепное помещение, музей, в котором были выставлены ценности, собиравшиеся Бейнсами и Мэддеками с 1840 года и лежавшие вперемешку с новомодными скатертями и салфетками.
Во всем Берсли немного нашлось бы гостиных, способных выдержать сравнение с этой.
Констанции это было известно.
Такую гостиную никому показать не стыдно.
Она на минуту зашла к себе в спальную, где Эми терпеливо подбирала с кровати комки бумаги.
— Ты все поняла насчет чая? — спросила Констанция.
— О да, мэм, — ответила Эми, словно говоря:
«Сколько еще раз вы будете меня об этом спрашивать?» — Вы едете, мэм?
— Да, — сказала Констанция.
— Пойдем, закроешь за мной дверь.
Вдвоем они сошли вниз.
В нижней гостиной чайный стол был покрыт белой скатертью.
Лучшей камчатной скатерти нельзя было ни соткать, ни купить.
Ее приобрели пятнадцать лет назад, но еще ни разу не извлекали на свет.
Констанция ни за что не щегольнула бы этой скатертью в первый же день, если бы у нее не было еще двух столь же великолепных в запасе.
На фисгармонии выстроились вазочки с вареньем, печенья, пирог со свининой, какой пекут только в Берсли, и блюдо с малосольной семгой. Там же лежало все необходимое из столового серебра.
Все было на месте.
Эми все сделала как следует.
А на каминной полке стояла ваза с крокусами.
Ее «сад», как она его называла, — Сэмюелу еще казалось, что этот «сад» обличает в ней необыкновенную женственность!
Уже давно она не устраивала «сада» на каминной полке.
Хронический ишиас и сердцебиение заставили ее утратить всякий интерес к садоводству.
Часто, когда Констанция заканчивала сложные манипуляции, благодаря которым содержалась в порядке ее мебель и все прочее, у нее оставались силы, только чтобы «отдохнуть».
Она была довольно хрупкой, полной, невысокой женщиной, легко утомлялась, быстро выбивалась из сил.
Подготовка к приезду Софьи представлялась ей воистину титанической работой.
Однако она с этим хорошо справилась.
Чувствует она себя прекрасно, только немного устала и сильнее, чем следует, разволновалась, пока напоследок осматривала дом.
— Прошу тебя, убери ты этот передник! — сказала она Эми, показав на передник грубой ткани, брошенный на диване.
— Кстати, где Снежок?
— Снежок, мэм? — воскликнула Эми.
У обеих женщин екнуло сердце.
Эми инстинктивно выглянула в окно.
Ну, конечно, опять он в сточной канаве — исследует отбросы Кинг-стрит.
Очевидно, он выскользнул на улицу, когда Эми принесла домой расписание.
На лице служанки появилось виноватое выражение.
— Ты меня удивляешь, Эми! — трагическим тоном сказала Констанция.
— Она открыла дверь.