Увидела Констанцию.
Они обе поколебались, а потом нерешительно двинулись друг другу навстречу.
— Я бы где угодно тебя узнала, — сказала Софья, не проявляя ни малейшего волнения, и приподняла вуаль, чтобы поцеловать Констанцию.
Констанция поняла, что и ей следует вести себя с тем же восхитительным спокойствием; так она и поступила.
Это было бейнсовское спокойствие.
Однако она заметила, что губы ее сестры дрожат.
И это было приятно Констанции — значит, не она одна такая дурочка.
В очертаниях рта Софьи тоже было что-то странное.
Должно быть, это результат приступа, о котором Софья ей писала.
— Сирил тебя встречал? — спросила, не зная с чего начать, Констанция.
— О да! — обрадованно ответила Софья.
— Я была у него в мастерской, и он проводил меня на станции в Юстоне.
Он очень милый мальчик.
Я от него в восхищении.
С той же интонацией Софья говорила
«Я от него в восхищении», когда ей было пятнадцать лет.
Ее тон и властная манера держаться вернули Констанцию в шестидесятые годы.
«Она ни капельки не изменилась, — обрадовалась Констанция.
— Не изменилась, несмотря ни на что».
Но за этой мыслью стояла другая, более общая.
«Несмотря ни на что, Бейнсы не меняются».
И верно, Софья, какой ее помнила Констанция, не изменилась.
Никакие превратности судьбы не властны над сильными личностями.
Открыв для себя прежнюю Софью, которая предстала перед ней, когда произнесла похвалу Сирилу, Констанция приободрилась и повеселела.
— Это Фосетт, — сказала Софья, потянув поводок.
На это Констанция не знала, что ответить.
Разумеется, Софья не ведала, что творила, когда везла такую собаку в Пять Городов, где люди так придирчивы.
— Фосетт! — ласково повторила Констанция кличку и слегка наклонилась к собачонке.
В конце концов собака не виновата.
Софья к тому же упоминала Фосетт в своих письмах, хотя и не подготовила Констанцию к тому, что ей предстоит увидеть.
Все это не заняло и минуты.
Появился носильщик с двумя чемоданами Софьи.
Как заметила Констанция, это были на редкость «добротные» чемоданы, да и одета Софья была хоть и «не без претензии», но зато на редкость «добротно».
Затем их отвлекла покупка билета до Берсли, и скоро первое потрясение от встречи улетучилось.
В купе второго класса окружной дороги у Констанции, сидевшей напротив Софьи с ее собачонкой, было время как следует рассмотреть сестру.
Констанция пришла к выводу, что, хотя Софья была худощава, не сутулилась и лицо ее под шляпкой сохранило форму продолговатого овала, выглядела она не моложе своих лет.
Констанция увидела, что Софье пришлось несладко — жизненный опыт безжалостно отпечатался на ее лице.
На расстоянии Софья могла показаться тридцатилетней женщиной, даже девушкой, но в тесном железнодорожном купе видно было, что ее состарили страдания.
Однако ясно было, что дух ее не сломлен.
Послушать только, как Софья заявила засомневавшемуся носильщику, что непременно возьмет Фосетт с собою в купе!
Посмотреть только, как она захлопнула дверь купе, не желая допускать сюда посторонних!
Она привыкла командовать.
В то же время с ее лица почти не сходила улыбка, словно она поклялась сама себе:
«Я и умру, улыбаясь».
Констанция жалела Софью.
Признавая первенство Софьи в опыте, очаровании, знании света и силе личности, Констанция все же с чувством спокойного, глубинного превосходства жалела Софью.
— Вообрази, — сказала Софья, рассеянно поглаживая Фосетт.
— В Юстоне, пока Сирил брал мне билет, ко мне подошел какой-то человек и говорит:
«А, мисс Бейнс, я вас лет тридцать не видал, но я знаю — вы мисс Бейнс или бывшая мисс… и все такая же красотка».
Сказал и ушел.