Софья попробовала каждое блюдо, но только попробовала, поклевала как птичка.
Они съели десятую долю всего, что было наготовлено к чаю.
Они не смели давать волю своим прихотям.
Они только любовались едой.
После чая они поднялись в верхнюю гостиную, и в коридоре были приятно удивлены, когда увидели, что их собаки играют как старые друзья.
Благодаря неисправимой беззаботности Эми, Снежок обнаружил Фосетт и первым делом тщательно ее обнюхал.
Фосетт, видимо, пребывала в доброжелательном расположении духа и была не прочь развлечься.
Долгое время сестры сидели в гостиной при зажженном камине и болтали под приятный аккомпанемент счастливого тявкания собак, игравших в темном коридоре.
Собаки спасали положение, ибо требовали постоянного внимания.
Когда собаки задремали, сестры начали рассматривать фотографические альбомы, которых у Констанции было несколько штук, в плюшевых и сафьяновых переплетах.
Что еще так обостряет память, возвращает прошлое, пробуждает мертвых, молодит старых, вызывает улыбки и вздохи, как фотографии, собиравшиеся на протяжении целой жизни!
У Констанции был целый зверинец забытых кузенов, их жен и детей, а также соседей; у нее были снимки Сирила в разном возрасте и блеклые дагерротипы родителей, дедушек и бабушек.
Самой неожиданной была фотография, на которой Сэмюел Пови был запечатлен грудным младенцем.
При виде ее Софья чуть не прыснула.
Но когда Констанция сказала:
«Правда, забавно?» — Софья все-таки позволила себе засмеяться.
А вот на фотографии, сделанной за год до смерти, Сэмюел производил выгодное впечатление.
Софья с уважением смотрела на снимок.
Перед ней был портрет честного человека.
— Ты давно овдовела? — тихо спросила Констанция, глядя поверх очков на сидевшую выпрямившись Софью и придерживая рукой лист альбома.
Софья явственно покраснела.
— Я не знаю, вдова ли я, — бестрепетно сказала она.
— Мой муж бросил меня в 70-м году, и с тех пор я ни разу его не видела.
— Ах, милая моя! — воскликнула Констанция, перепуганная и словно оглушенная страшным раскатом грома.
— А я думала, ты вдова.
По словам мистера Пил-Суиннертона, ему точно сказали, что ты вдова.
Вот почему я…
Констанция замолчала.
На лице ее было написано огорчение.
— Конечно, там я всегда говорила, что я вдова, — объяснила Софья.
— Ну да, — быстро кивнула Констанция.
— Конечно…
— Может быть, я и вдова, — сказала Софья.
Констанция ничего не ответила.
Это был настоящий удар.
Ведь Берсли — такой город… Джеральд Скейлз, конечно, негодяй.
Это — вне сомнения!
Когда вслед за тем Эми открыла дверь в гостиную (предварительно постучав, ибо в этом доме не поощрялось, когда слуги входили без предупреждения), она увидела, что сестры сидят совсем рядом за овальным столом орехового дерева — миссис Скейлз, выпрямившись, глядела в огонь, а миссис Пови склонилась над фотографическим альбомом. Обе они показались Эми постаревшими и встревоженными. Волосы у миссис Пови были совсем седыми, а у миссис Скейлз были почти такими же черными, как у самой Эми.
Услышав стук, миссис Скейлз вздрогнула и обернулась.
— Пришли мистер и миссис Кричлоу, мэм, — сообщила Эми.
Сестры, наморщив лоб, переглянулись.
Миссис Пови ответила Эми таким тоном, словно визиты в половине девятого вечера — у нее в доме обычное событие.
Тем не менее она задрожала при мысли, каких ужасных вещей может наговорить мистер Кричлоу Софье после ее тридцатилетней отлучки.
Визит был незаурядным и мог плохо кончиться.
— Попроси их подняться, — спокойно сказала Констанция.
Но Эми выжала из этой встречи все, что можно.
— Они уже здесь, — ответила она и немедленно вывела гостей из темного коридора.
Счастье, что сестры не сказали ничего такого, чего не следовало слышать Кричлоу.
Затем Мария Кричлоу с жеманной улыбкой поздоровалась с Софьей.
Миссис Кричлоу была очень взволнована — у нее были слабые нервы.