Софья решительно повторила:
«Я сама» — и, убедившись, что пока нет необходимости менять грелки, неслышно сошла вниз в своих комнатных туфлях.
Спускаясь по темной кухонной лестнице, она услышала голос Эми, восклицавшей в раздражении:
«Да поди ты вон!», и тявканье Фосетт.
Софья в гневе хотела броситься вниз, но сдержалась.
Ее отношение к Фосетт не было отмечено сердечностью, а ее отношение к собакам в целом было строгим: даже оставшись наедине с собакой, она очень редко целовала ее, как это обычно делают владельцы животных.
Но Софья любила Фосетт, и более того, в последнее время любовь эта усилилась из-за насмешек, которыми жители Берсли осыпали это необычное существо.
К счастью для самолюбия Софьи, в Берсли не было возможности остричь Фосетт, и таким образом собака с точки зрения горожан день ото дня становилась все менее забавной.
Поэтому Софья могла, не теряя достоинства, подчиниться силе обстоятельств, хотя никогда не подчинилась бы городскому общественному мнению.
Софья догадывалась, что Эми не любит Фосетт, но тон, в котором служанка произнесла свои слова, явно указывал, что Эми проводит различие между Фосетт и Снежком, и это огорчило Софью куда больше, чем тявканье ее любимицы.
Кашлянув, Софья вошла в кухню.
Снежок лакал из блюдечка свою утреннюю порцию молока, а Фосетт, бесформенный ком густой шерсти, грустно стояла под столом.
— Доброе утро, Эми, — произнесла Софья с пугающей вежливостью.
— Доброе утро, мэм, — угрюмо ответила Эми.
Эми знала, что Софья слышала тявканье, а Софья знала, что Эми это знает.
Их нарочитая вежливость была ужасна.
У обеих женщин было такое ощущение, словно по полу рассыпан порох и горящие спички.
У Софьи была вполне обоснованная претензия к Эми из-за истории с незакрытой дверью.
Софья полагала, что, совершив такой промах, Эми по меньшей мере могла бы обнаружить раскаяние, любезность и желание услужить. Но этим и не пахло.
У Эми была своя претензия к Софье, потому что не так давно Софья навязала ей новый метод варки овощей.
Эми была решительной противницей новомодных и заграничных методов.
Софья не подозревала об этой претензии, которую Эми скрывала под обычной своей почтительной вежливостью.
Они стояли друг перед другом, как две воюющие армии.
— Какая жалость, что здесь нет газовой плиты.
Мне нужно немедленно вскипятить чаю для миссис Пови, — сказала Софья, посмотрев на только что разведенный огонь.
— Газовой плиты, мэм? — враждебно переспросила Эми.
Бесшумные комнатные туфли Софьи были последней каплей, заставившей Эми сбросить маску почтительности.
Эми и пальцем не пошевелила, чтобы помочь Софье. Она не показала ей, где найти все необходимое, чтобы приготовить чай.
Софья нашла чайник и отмыла его.
Она отыскала самый маленький заварочный чайник, и, поскольку в нем оставалась вчерашняя заварка, она с преувеличенной тщательностью и шумом вымыла и этот чайник.
Софья нашла сахар и все прочее и раздула огонь ручными мехами.
Эми же ничего не делала, разве что уговаривала Снежка допить молоко.
— Почему ты даешь Фосетт так мало молока? — холодно спросила Софья, когда очередь дошла до Фосетт.
Софья ждала, пока вскипит чайник.
Блюдечко, предназначенное для Фосетт, которая была вдвое больше Снежка, было наполнено молоком едва наполовину.
— Молока больше нету, мэм, — проскрипела Эми.
Софья промолчала.
Вскоре, благополучно заварив чай, она удалилась.
Не будь Эми зрелой матроной, которой было уже за сорок, она бы фыркнула вслед уходящей хозяйке, но Эми вовсе не была обычной глупенькой служанкой.
Если не считать известной чопорности, с которой Софья подала поднос своей сестре, в ее поведении не было признаков гнева.
Софью глубоко растрогала та радость, с которой недомогающая Констанция встретила чай, и утешило то, что сестре есть на кого опереться в трудную минуту.
Несколько минут спустя Констанция, спросив сперва у Софьи, который час показывают часы на комоде (швейцарские часы давно уже остановились), потянула за красный шнурок звонка, висевший над кроватью.
Далеко в кухне зазвенел колокольчик.
— Что-нибудь еще принести? — спросила Софья.
— Ах нет, спасибо, — ответила Констанция.
— Я только хочу знать, не принес ли почтальон писем.
Он давно уже должен был прийти.
За время пребывания в доме Софья узнала, что каждое воскресное утро Констанция ожидает письма от Сирила.
Между матерью и сыном существовала твердая договоренность, что Сирил будет писать по субботам, а Констанция по воскресеньям.
Софья знала, что Констанция придает этим письмам большое значение и к концу недели начинает все больше волноваться за Сирила.