Наступило молчание.
— Ну, тебе виднее… Спокойной ночи, Эми.
— Спокойной ночи, мэм.
«Она женщина приличная, — подумала Софья, — но удерживать ее бесполезно».
Сестры столкнулись с тем, что у Констанции остался месяц на поиски новой служанки, что новую служанку еще предстоит обучать и что это легко может закончиться катастрофой.
И Констанцию и Эми до глубины души огорчало, что связь между ними, существовавшая с семидесятых годов, должна прерваться.
Но обе были уверены, что альтернативы нет.
Посторонним просто было сказано, что от миссис Пови уходит служанка.
Посторонние просто прочли в «Сигнале» объявление миссис Пови о том, что ей требуется прислуга.
Посторонние не могли читать в чужих сердцах.
Некоторые представители молодого поколения даже с видом превосходства поговаривали, что у старомодных особ вроде миссис Пови одни служанки на уме и т. д. и т. д.
II
— Пришло письмо? — весело спросила Софья у Констанции, войдя на следующее утро в ее спальную.
Констанция только головой покачала.
Она была очень угнетена.
У Софьи мигом испортилось настроение.
Противница неискреннего оптимизма, она ничего не сказала.
В противном случае она бы заметила:
«Может быть, почтальон принесет письмо после обеда».
В доме царил мрак.
Констанции все сильнее казалось, что «век вывихнул сустав»{98} и что жить не стоит, поскольку Эми собирается уходить, а Сирил ею «пренебрег».
Даже присутствие сестры не утешало Констанцию.
Стоило Софье выйти из комнаты, как начался приступ ишиаса, притом весьма жестокий.
Констанцию это огорчило, и даже не из-за боли, а из-за того, что она только что без всякого притворства уверяла Софью, что у нее ничего не болит — правда, Софью она убедила не до конца.
Однако теперь было совершенно необходимо, чтобы Констанция встала, как обычно.
Ведь она уже сказала Софье, что встанет.
Кроме того, впереди — колоссальное предприятие, поиски новой служанки.
Все одно к одному.
Что, если Сирил опасно болен и не может писать?
Что, если с ним что-то случилось?
Что, если она никогда не найдет прислуги?
Софья, сидя у себя в комнате, делала все, чтобы настроиться на философский лад и набраться оптимизма.
Она убеждала себя, что надо как следует взяться за Констанцию, что Констанция чересчур безвольна, что Констанцию нужно расшевелить.
А в кухонном подвале Эми, готовившая к девяти часам завтрак, раздумывала о неблагодарности хозяев и о том, что ждет ее впереди.
В живописной деревеньке Снейд, где земная и загробная жизнь каждого жителя находилась под наблюдением наместницы бога на земле, деловитой графини Челльской, проживала вдовая мать Эми. У Эми было припасено около двухсот фунтов. Матушка который год зовет Эми жить с нею на полном обеспечении.
И все же в душе у Эми было черно от дурных предчувствий и неясного внутреннего сопротивления.
Дом Бейнсов стал домом скорби, а три одиноких женщины — жрицами скорби.
Две собаки безутешно слонялись по всему дому, чувствуя, что необходимо вести себя осмотрительно, и не догадываясь, что причина царящей вокруг странной атмосферы — всего лишь не закрытая до конца дверь и невежливый тон.
Когда Софья, теперь уже полностью одетая, вышла к завтраку, она услыхала, что ее слабым голосом зовет Констанция, и обнаружила, что та еще в постели.
Истину уже нельзя было скрыть.
У Констанции снова начались боли, и ее моральное состояние отнюдь не придавало ей стойкости.
— Ты должна была меня предупредить, — не сдержавшись, сказала Софья, — тогда я знала бы, что делать.
Констанция не сказала в свою защиту, что боль вернулась уже после их утреннего разговора.
Она просто заплакала.
— Мне так плохо, — всхлипывала она.
Это удивило Софью.
Ей казалось, что такое поведение — не в духе Бейнсов.
На протяжении этого нескончаемого апрельского утра познания Софьи о возможностях ишиаса как средства уничтожения духовных сил значительно пополнились.
У Констанции совсем не осталось сил сопротивляться болезни.
Нежной покорности как не бывало.