Констанция твердила, что врач ей не поможет.
Около полудня, когда Софья деловито суетилась вокруг нее, Констанция внезапно вскрикнула.
— У меня всю ногу ломит, — простонала она.
Софья приняла решение.
Как только Констанции стало чуть легче, ее сестра спустилась к Эми.
— Эми, — сказала Софья. — Твою хозяйку пользует доктор Стерлинг?
— Да, мэм.
— Где его приемная?
— Раньше, мэм, он жил напротив, с доктором Гарропом, но недавно переехал в Бликридж.
— Пожалуйста, оденься, сбегай к нему и скажи, что я прошу его прийти как можно скорее.
— Конечно, мэм, — с готовностью откликнулась Эми.
— Я слышала, хозяйка криком кричит.
Вместо ненужного волнения Эми проявила куда более достойные качества — доброту, сдержанность и готовность помочь.
«Есть в ней что-то симпатичное», — подумала Софья.
Действительно, Эми держалась намного лучше, чем можно было бы ожидать от глупой служанки.
Доктор Стерлинг приехал около двух.
В Пяти Городах он жил уже больше десяти лет. На его челе, как и на горделивом лбу его лошади, лежала печать успеха.
Говоря словами «Сигнала», доктор «слился с жизнью округа».
Как человек отзывчивый, он пользовался любовью.
Со своим звучным шотландским акцентом он был в равной мере способен рассуждать о достоинствах виски и достоинствах церковной проповеди, и у него хватало такта не заговаривать ни о виски, ни о проповедях там, где не следует.
Как подобало его профессии, он даже произнес речь на ежегодном обеде Общества по борьбе с преступностью, и благодаря этой речи (в которой похвалы красному вину были смягчены похвалами книгам — известно было, что у доктора богатая библиотека) он заслужил репутацию остроумца у американского консула, который любил, чтобы торжественные обеды заканчивались в стиле Марка Твена.
Доктору было тридцать пять лет. Он был высок и склонен к полноте, а после утреннего бритья его толстые мальчишеские щеки оставались синими.
Приезд доктора оказал немедленное и чудесное действие на Констанцию.
На мгновение его присутствие почти излечило ее, как если бы она страдала зубной болью, а доктор Стерлинг был дантистом.
После того как доктор закончил осмотр, боль возобновилась.
Беседуя с сестрами, врач внимательно их выслушал. Казалось, болезнь Констанции — уникальный медицинский случай, который вызвал у доктора искренний профессиональный интерес. По мере того как сестры раскрывали перед ним всю сложность и незаурядность болезни, он, казалось, порывшись в памяти, обнаруживал чудодейственные способы укрощения недуга. Эти таинственные открытия вроде бы придавали ему уверенности, и эта уверенность, подкрепляемая умеренно остроумными репликами, передавалась пациентке.
Доктор Стерлинг был искусным врачом.
Впрочем, это обстоятельство никак не влияло на его популярность, которой он был обязан исключительно своему редкому дару относиться к любому случаю серьезно, но сохраняя оптимизм.
Врач сказал, что вернется через четверть часа, и действительно, через пятнадцать минут появился со шприцем, с которым и пошел в атаку на главный оплот ишиаса.
— Что это за лекарство? — спросила Констанция, лучась благодарностью к спасителю.
Доктор помолчал, с лукавым прищуром поглядывая на больную.
— Не скажу, — ответил он.
— Вас это до добра не доведет.
— Ну прошу вас, скажите, доктор, — настаивала Констанция, желавшая, чтобы доктор упрочил свою репутацию в глазах Софьи.
— Это гидрохлорид кокаина, — сказал он, поднимая палец.
— Избегайте привыкания.
Кокаин разрушил не одну порядочную семью.
Если бы я не был уверен в силе вашего характера, миссис Пови, я бы не рискнул сделать вам укол.
— Ах и шутник же вы, доктор, — улыбнулась повеселевшая Констанция.
Стерлинг сказал, что придет снова в половине шестого. Он пришел в половине седьмого и опять впрыснул кокаина.
Тем самым была подтверждена серьезность болезни.
Во второй его визит отношения доктора Стерлинга с Софьей стали довольно дружескими.
Когда она проводила его вниз, они еще надолго задержались в нижней гостиной, как если бы у доктора не было других дел. В это время его кучер прогуливал лошадь у крыльца.
Софья была польщена отношением Стерлинга — он считал ее женщиной незаурядной.
Из этого отношения вытекало, что Софья представляет большой интерес для каждого, кому позволено будет черпать сведения из ее памяти.
До этого времени Софья среди знакомых Констанции не встречала никого, кто бы вышел за рамки чисто поверхностного интереса к ее жизни.
Возвращение Софьи встретили с безразличием.
Ее эскапада длиной в тридцать лет начисто лишилась своего драматизма.
Многие даже не слышали, что она убежала из дому с коммивояжером, а тем, кто не забыл об этом или узнал от других, это представлялось довольно банальным событием — через тридцать-то лет!
Опасения сестер, что весь город загудит от сплетен, оказались до смешного беспочвенными.