Столь сильно было действие времени, что даже мистер Кричлоу, казалось, позабыл, что Софья косвенно повинна в смерти отца.
Она и сама почти об этом забыла. Когда ей случалось об этом задуматься, Софья не испытывала ни стыда, ни угрызений совести, и смерть отца представлялась ей делом случая, может быть, даже счастливого.
Лишь двумя вещами интересовались в городе: ее мужем и точной суммой, вырученной от продажи пансиона.
В городе знали, что Софья, возможно, не вдова, ибо она была вынуждена все объяснить мистеру Кричлоу, а тот в нежную минуту пересказал эту историю Марии.
Но никто не осмеливался произнести при Софье имя Джеральда Скейлза.
Одетая по моде, с властным выражением на лице, владелица легендарного состояния внушала горожанам уважение, а иногда и ужас.
В отношении доктора проскальзывало изумление — это Софья чувствовала.
Хотя бесспорно были свои преимущества и в апатичном поведении тех, с кем ей раньше пришлось встречаться, — оно позволяло Софье сохранять душевное спокойствие; безразличие претило ее самолюбию, и любопытство доктора смягчило удар.
Бросалось в глаза, что он видит в Софье интересную личность и не скрывает своего любопытства.
— Я только что прочел «Разгром» Золя, — сказал доктор.
Софья напрягла память и вспомнила афишу.
— A, «La Debacle», — ответила она.
— Да-да.
Какого вы мнения?
Взгляд доктора, предвкушавшего беседу, загорелся.
Ему было приятно уже то, что она упомянула французское название романа.
— Я не читала этой книги, — ответила Софья и тут же об этом пожалела, потому что увидела, что доктор обескуражен.
Стерлинг полагал, что если человек живет за границей, то знает литературу страны, в которой живет.
Однако ему не приходило в голову, что, если живешь в Англии, следует непременно разбираться в английской литературе.
Софья с 1870 года практически ничего не читала — для нее последним по времени писателем был Шербюлье.
Более того, она была того мнения, что Золя вовсе не так хорош и что он враг своего народа, хотя в это время еще мало кто слышал что-либо о Дрейфусе.
Доктор Стерлинг слишком опрометчиво решил, что в разных странах буржуа по-разному судят об искусстве.
— И вы были в Париже во время осады? — спросил он, нащупывая другую тему.
— Да.
— И во время Коммуны?
— Да, и при Коммуне.
— Но это невероятно! — воскликнул доктор.
— Позавчера вечером я читал
«Разгром» и решил, что вы, должно быть, многое из этого повидали.
Не думал, что так скоро буду иметь удовольствие побеседовать с вами.
Софья улыбнулась.
— Откуда же вы узнали, что я была в Париже во время осады? — с любопытством спросила она.
— Откуда?
Да я же видел ту рождественскую открытку, которую вы послали миссис Пови в 1871 году, когда все уже было позади.
Эта открытка — одна из ее реликвий.
Она мне ее показала, когда сказала, что вы приезжаете.
Софья вздрогнула.
Она начисто забыла об этой открытке.
Ей и в голову не приходило, что Констанция сохранит все те поздравления, которые Софья посылала ей в первые годы после побега.
Софья, как могла, отвечала на энергичные расспросы доктора о том, как ей жилось во время осады Парижа и Коммуны.
Его бы разочаровала прозаичность ее ответов, если бы он не был полон решимости не разочаровываться.
— Вы очень спокойно об этом говорите, — заметил он.
— Конечно! — не без гордости согласилась Софья.
— Да ведь сколько воды с тех пор утекло!
События тех лет, как они сохранились в ее памяти, едва ли оправдывали весь поднятый вокруг них шум.
Что там, в конце концов, происходило особенного?
Так думала Софья про себя.
Даже Ширак казался теперь бледной тенью.
Все же, как бы она ни оценивала те события — верно или ошибочно, она пережила их, и ей было очень приятно, что доктор Стерлинг ценит это.
Их взаимное дружелюбие обогатилось доверием.