Никаких тревог.
Вам что-нибудь понадобилось — дерните шнурок звонка.
Если лакей уволится, об этом будете беспокоиться не вы, а кто-то другой.
Да вы и без меня все это понимаете, миссис Скейлз.
— Кто еще поймет вас так, как я! — прошептала Софья.
— Всего доброго, — спохватился доктор и протянул ей руку.
— Я заряду утром.
— Вы когда-нибудь говорили об этом с сестрой? — вставая, спросила Софья.
— Да, — ответил он, — только без толку.
Конечно, говорил.
Но она убеждена, что это совершенно невозможно.
Она даже о том, чтобы жить в Лондоне со своим дорогим сыном, слышать не желает.
Не хочет, и все тут.
— Это мне никогда в голову не приходило, — сказала Софья.
— Всего доброго.
В их рукопожатии была теплота и взаимопонимание.
Доктору было приятно, с какой быстротой и темпераментом откликнулась Софья на его слова и какая уверенность и энергия звучали в ее репликах.
Он обратил внимание на едва заметную ассиметрию ее красивого, утомленного лица и подумал:
«Ей пришлось хлебнуть горя.
Надо бы ей быть поосторожнее».
Софье было приятно восхищение доктора и то, как в беседе с ней он, отбросив свои шуточки, предназначенные для больных, говорил просто, как говорит разумный человек, когда встретит женщину незаурядного ума. Порадовало Софью и то, что доктор повторял и развивал ее собственные мысли.
Она оказала ему честь, проводив его до дверей и подождав, пока он не уехал.
Несколько минут Софья в задумчивости оставалась в нижней гостиной, а потом, притушив газ, поднялась к сестре, лежавшей в темноте.
Софья зажгла спичку.
— Как ты долго болтала с доктором! — сказала Констанция.
— Он прекрасный собеседник, верно?
О чем он рассказывал на этот раз?
— Он расспрашивал меня о Париже и всем прочем, — ответила Софья.
— По-моему, он очень образованный человек.
Лежа в темноте, простодушная Констанция и не подозревала, что Софья и доктор, активные и энергичные натуры, за нее распланировали всю ее жизнь, чтобы она прожила в веселье еще двадцать лет.
Она и не подозревала, что после судебного разбирательства ее признали виновной в преступных привязанностях, в том, что она засиделась на месте, и в том, что у нее нет ни капли здравого смысла.
Ей и не приходило в голову, что если она удручена и болеет, то причина тому — ее собственная слепота и тупое упрямство.
Сама себя Констанция считала вполне разумным существом.
III
Рано вечером сестры поужинали у Констанции в спальной.
Констанции стало значительно лучше.
Решив, что на нее благодетельно подействует небольшой моцион, Констанция даже встала на несколько минут и прошлась по комнате.
Теперь она сидела, обложившись подушками.
В старомодном, дающем мало тепла камине пылал огонь.
Из трактира напротив доносились звуки фонографа, умолявшего Господа хранить ее величество королеву.
Этот фонограф, удивительную новинку, заводили в трактире каждый вечер.
Сперва сестры, вопреки собственному желанию, заинтересовались фонографом, но скоро он им опостылел и теперь вызывал одну ненависть.
Софью все сильнее преследовала мысль об ужасающей нелепости того, что они с Констанцией живут здесь, в темном неудобном доме, среди заунывного трактирного веселья, копоти и грязи, в то время как могли бы жить в роскоши, в теплом климате, в белизне и чистоте, среди прекрасных ландшафтов.
Втайне она возмущалась все больше и больше.
Вошла Эми, держа в своих грубых пальцах письмо.
Когда служанка без долгих церемоний протянула его Констанции, Софья подумала:
«Будь я здесь хозяйкой, письма подавались бы на подносе» (объявление о найме прислуги уже было отослано в «Сигнал»).
Взяв письмо, Констанция задрожала.
— Наконец-то! — воскликнула она.
Надев очки и прочитав письмо, Констанция обрадованно сказала: