«Ничего не говори матери о моей телеграмме», — торопливо шепнула она Сирилу, так как времени на детальные объяснения не было, Констанция уже вышла на площадку второго этажа.
Констанция не слышала шепота, но видела, как они шептались, как на лице Сирила появилось виноватое, озадаченное выражение и как оба они, подобно неумелым заговорщикам, приняли таинственный вид.
У них был какой-то «секрет», о котором не знает она, мать!
Разве удивительно, что это причинило ей боль?
Она слишком горда, чтобы заговаривать об этих телеграммах.
А поскольку ни Сирил, ни Софья тоже о них не заговаривали, то об обстоятельствах, заставивших Сирила изменить свои планы, не было сказано ни слова, что, конечно, очень странно.
К тому же Сирил был общительнее, чем когда-либо, — в присутствии тетушки он переменился.
Правда, и с матерью он обращался безукоризненно.
Но про себя Констанция повторяла:
«Это из-за Софьи он так со мной ласков».
Когда они после чая поднялись в верхнюю гостиную, Констанция, бросив взгляд на
«Вечернюю пирушку», спросила:
— Тебе нравится?
— Что?
— Сирил посмотрел на гравюру.
— А, ты поменяла их местами!
А зачем?
— Ты же сам говорил, что так будет лучше, — напомнила ему Констанция.
— Разве? — искренне поразился Сирил.
— Что-то не помню.
Хотя, — добавил он, — так и впрямь лучше.
А еще лучше было бы вернуть все как было.
Он посмотрел на Софью и, скорчив гримасу, дернул плечом, словно хотел сказать:
«Славно я пошутил!»
— Все как было? — удивилась Констанция и, сообразив, что он поддразнивает ее, сказала: — Безобразник! — и притворилась, что хочет надрать ему уши.
— Ты ведь когда-то любил эту картину! — добавила она с иронией.
— Да, любил, мамаша, — покорно согласился Сирил.
— Не стану спорить.
Он обнял ее и расцеловал.
В гостиной он закурил, сел за пианино и стал играть вальсы собственного сочинения.
Констанции и Софье эти вальсы были не совсем понятны.
Но они восхищались всем подряд и особенно хвалили один вальс. Констанции было приятно, что они с Софьей одного мнения. Сирил же заявил, что этот вальс и есть самый худший.
Когда он перестал играть, Констанция рассказала ему об Эми.
— А, — кивнул Сирил, — она сама сообщила мне об этом, когда принесла ко мне в комнату кувшин с водой.
Я не хотел про это заговаривать — тема невеселая.
В его безразличном тоне послышался известный интерес, желание узнать подробности.
И он их узнал.
Без пяти десять, когда Констанция уже позевывала, Сирил сделал сообщение, которое прозвучало как взрыв бомбы перед камином.
— Ну-с, — сказал он, — в десять у меня назначена встреча с Мэтью в Консервативном клубе.
Мне пора.
Ложитесь без меня.
Сестры запротестовали, особенно живо — Софья.
На этот раз боль испытывала она.
— Это деловое свидание, — сказал Сирил в свою защиту.
— Мэтью завтра рано утром уедет, другого времени для встречи не остается, — и, поскольку Констанция была мрачна по-прежнему, он добавил: — Дело есть дело.
Не думайте, что я только и знаю, что развлекаться.
И ни слова о том, что за дело!
Никаких объяснений!
Если уж говорить о делах, Констанции было известно одно: она ежегодно дает ему триста фунтов и оплачивает счета от портного.
Когда-то сумма казалась ей огромной, но она давно к ней привыкла.