У него почти не осталось зубов и плохо гнулись лапы.
У Снежка был один порок — ревность.
Опасаясь, что внимание его хозяек целиком поглощено Фосетт, он явился, чтобы внести ясность в ситуацию.
Когда же Снежок увидел, что подтверждаются самые мрачные его подозрения, он принялся упрямо тыкаться носом в Констанцию и не пожелал уходить.
Напрасно Констанция обстоятельно объясняла Снежку, что он мешает лечению.
Напрасно Софья, прикрикнув, приказала ему убираться.
Снежок, в яростном припадке ревности, не желал внимать доводам рассудка.
Он забрался в корзину с лапами.
— Отстань же! — рассердилась Софья и отвесила старому псу подзатыльник.
Он глухо затявкал и, разочарованный, уставший от жизни и лелеющий страшную обиду, удалился на кухню.
Воистину, — сказала Софья, — эта собака ведет себя все хуже и хуже.
Констанция промолчала.
Когда почтенной старой деве, сидевшей в корзине, была оказана посильная помощь, сестры не без труда поднялись с колен и принялись шептаться, обсуждая, удастся ли им нанять новую прислугу.
Они, кроме того, поспорили о том, возможно ли еще три недели выносить преступное фокусничанье нынешней обитательницы кухни.
Очевидно было, что наступил кризис.
Судя по выражению лица Констанции, судьба посылала им все новые и новые беды, никак не принимая в расчет, что их терпение не безгранично.
Во взгляде Констанции постоянно читалось выражение скорби, а также некое подобие самозащиты.
У Софьи был воинственный вид, словно особа на кухне бросила ей вызов, и этот вызов с готовностью принят.
В тоне Софьи слышалось недовольство Констанцией.
И напряжение все усиливалось.
Неожиданно перешептывания прекратились, открылась дверь, и вошла служанка, чтобы накрыть на стол к ужину.
Она явилась с задранным носом, и взгляд ее светился жестокостью и торжеством.
То была хорошенькая и дерзкая девчонка примерно двадцати трех лет.
Она сознавала, что мучает своих старых и больных хозяек.
Но ее это мало заботило.
Она делала это с намерением.
Лозунгом ее было: «Война хозяевам. Выжимай из них все, что можно, иначе они выжмут из тебя все, что можно».
Из принципа — единственного принципа, который у нее был, — она не оставалась на одном месте больше полугода.
Она любила менять места.
А вот хозяева не любят менять прислугу.
Она не знала стыда с мужчинами.
Она не слушала распоряжений насчет того, что ей можно есть, а чего нельзя.
Она запускала руку в хозяйские запасы.
Она была неряхой, но могла быть и чистюлей и тогда, как сегодня, появлялась в переднике, символизирующем чистоту и невинность.
Она могла пробездельничать целый день и до вечера не вымыть ни одной грязной тарелки.
С другой стороны, она могла, когда это взбредет ей в голову, работать с удивительной быстротой, и к тому же аккуратно.
Короче, она была рождена, чтобы бесить такую хозяйку, как Софья, и изводить такую хозяйку, как Констанция.
В этой борьбе важнейшим ее преимуществом было то, что она обожала пререкаться, упивалась склоками и тосковала, когда устанавливался мир.
Она была создана для того, чтобы убедить сестер, что настали трудные времена и мир никогда не будет таким прекрасным и милым, как прежде.
Накрывая на стол, служанка держалась изящно, но вызывающе.
Она презрительно раскладывала по местам лязгавшие вилки, она издавала чуть больше шума, чем следует, а двигаясь, поигрывала пышными бедрами так, словно на нее глядит солдат в парадной форме.
Кроме прислуги, в доме ничего не переменилось.
По-прежнему за дверью стояла фисгармония, на которой, бывало, играл мистер Пови, а на фисгармонии размещался ларчик с чаем, ключ от которого находился в связке у миссис Бейнс.
В углу, справа от камина, как прежде, висел шкафчик, в котором миссис Бейнс хранила свою аптечку.
Прочая мебель стояла так же, как ее расставили, когда после смерти миссис Бейнс мистер и миссис Пови стали владельцами всех сокровищ, находившихся в доме в Эксе.
Обстановка была хороша, как прежде, и даже лучше прежнего.
Доктор Стерлинг не раз выражал желание заполучить такой же угловой буфет, как у миссис Бейнс.
В обстановке появился один новый предмет — та самая компотница, на которую Мэтью Пил-Суиннертон обратил внимание в пансионе Френшема.
Это великолепное изделие, которое Софья, продав пансион, оставила за собой, стояло в верхней гостиной на этажерке.
Компотница и еще несколько вещиц ожидали в Париже, пока Софья не послала за ними, и когда посылка прибыла в Берсли, сестры поняли, что теперь проживут вместе остаток жизни.