А вы как полагаете, доктор?
В глазах Констанции внезапно блеснули слезы.
— Долго у вас прожил Снежок? — сочувственно спросил доктор.
Констанция кивнула.
— Когда я вышла замуж, — сказала она, — мой муж первым делом купил фокстерьера, и с тех пор в доме всегда жил фокстерьер.
Дело обстояло не совсем так, но Констанция свято верила своим словам.
— Это большое огорчение, — сказал доктор.
— Помню, когда умер мой эрдель, я сказал жене, что не стану заводить другую собаку, если только не найдется такой, которая сможет жить вечно.
Помните моего эрделя?
— Прекрасно помню!
— А жена ответила, что рано или поздно я все равно заведу нового пса, так лучше уж рано.
Она тут же отправилась в Олдкасл и купила мне щеночка спаниеля, и мы столько времени стали тратить на дрессировку, что вроде и минуты лишней не оставалось, чтобы вспомнить о нашем Пайпере.
С точки зрения Констанции, такой поступок говорил о бессердечии, и так она и сказала, притом довольно едко.
Потом она начала историю гибели Снежка сначала и довела свой рассказ до момента, когда управляющий мистера Кричлоу похоронил собаку во дворе.
Для этого пришлось поднять несколько булыжников, так как двор был мощеный.
— Да, — сказал доктор Стерлинг, — десять лет — немалый срок.
Снежок был уже старик.
Однако прославленная Фосетт еще жива.
Доктор взглянул на Софью.
— Да, она жива, — небрежно ответила Констанция.
— Но она так болеет.
В сущности, если бы она была здорова, Снежок, может быть, был бы сейчас целехонек.
В тоне Констанции слышалась обида.
Она не могла забыть, что Софья безжалостно отправила Снежка на кухню и тем, по сути дела, обрекла его на смерть.
Ей казалось несправедливым, что Фосетт, смерть которой одно время казалась неминуемой, продолжает жить, а Снежок, всегда такой здоровый и неизбалованный, умер в небрежении благодаря предательству.
К тому же Фосетт Констанция никогда не любила.
Из-за Снежка она всегда ревниво относилась к Фосетт.
— Был бы сейчас целехонек! — с намеком повторила Констанция.
Заметив, что Софья неизвестно почему хранит молчание, доктор Стерлинг сообразил, что между сестрами есть какие-то трения, и перевел разговор.
Одним из великих достоинств доктора было то, что он никогда не переводил разговора, затеянного пациентом, если того не требовали медицинские соображения.
— Я только что встретил в городе Ричарда Пови, — заметил он.
— Он просил меня передать вам, что заглянет через часок, чтобы прокатить вас.
У него новый автомобиль — он пытался запродать его мне, да не вышло.
— Очень мило со стороны Дика, — сказала Констанция.
— Но в такой день мы, право же, не…
— В таком случае считайте, что это предписание врача, — ответил доктор.
— Я обещал Дику, что буду настаивать на прогулке.
Такая погода редко выдается даже в июне.
Пыль прибило дождем.
Вам это пойдет на пользу.
Властью врача предписываю вам прогулку.
По правде сказать, вы постепенно вышли из-под моего контроля.
Поступаете, как бог на душу положит.
— Ах, доктор, я вам слово — вы мне десять, — пробормотала Констанция, на этот раз не очень довольная его тоном.
После размолвки с Софьей в Бакстоне Констанция всегда была склонна, по выражению самого доктора Стерлинга, «наводить критику».
В тот раз Софья в известном смысле предала доктора.
Об этом Констанция со всей откровенностью поговорила с доктором, и он не без шутливости упрекнул пациентку в «суровости».
Однако облачко так и не рассеялось, и, как следствие, Констанция не без некоторой предвзятости оценивала поведение врача.
— У Дика для вас сюрприз! — добавил доктор.
Дик Пови, немного придя в себя после смерти отца, устроился в Хенбридже агентом по продаже велосипедов.