Или подождем немного? — ласково спросил мистер Болдеро.
— Смотрите как вам лучше.
Ах, вот досада, что жена в отъезде!
— Пойдемте, — сказала Софья твердо, несмотря па потрясение.
Мистер Болдеро поднялся с нею по темной лестнице, которая выходила в коридор, — в конце его находилась приоткрытая дверь.
Мистер Болдеро распахнул дверь перед Софьей.
— Я оставлю вас на минутку, — сказал он все тем же, крайне сдержанным тоном.
— Если я буду нужен, вы найдете меня внизу.
И он удалился, стараясь не шуметь.
Софья вошла в комнату. Окно было завешено белой занавеской.
Софья оценила то, как тактично мистер Болдеро оставил ее одну.
Ее знобило.
Но когда в полутьме она увидела лицо, выглядывающее из-под белой простыни, лицо старика, лежащего на голом матрасе, она вздрогнула, озноб прекратился, и Софья застыла в полной неподвижности.
Такого удара она не ожидала, не предвидела.
Сильнее удара ей испытывать не приходилось.
В своем воображении она не представляла Джеральда глубоким стариком.
Она знала, что он стар, она задумывалась о том, что он, должно быть, очень стар, что ему за семьдесят.
Но не представляла себе его таким.
Старческое лицо, прикрытое простыней, вызывало боль и жалость.
Увядшее лицо с блестящей кожей, собранной в морщины!
Отвисшая кожа под подбородком напоминала ощипанную птицу.
Под выступающими скулами были глубокие провалы почти с кулак величиной.
Щеки покрывала редкая седая щетина.
Седые волосы сплелись в жидкие косицы, пучки белых волосков торчали из ушей.
Рот был закрыт, и втянутые губы явно свидетельствовали, что за ними прячутся беззубые десны.
Веки облегали закрытые глаза, как лайка.
Кожа была иссиня-бледной, и казалось, вот-вот треснет.
Тело, очертания которого были ясно видны под простыней, было ссохшимся, тощим и жалким, как и лицо.
А на лице застыло выражение беспредельной усталости, трагического и острого истощения, и Софья, которая всегда считала, что усталость и истощение можно утолить отдыхом, с ужасом повторяла про себя:
«О, как же он устал!»
В этот миг Софья переживала чистое и простое чувство, без всякой примеси нравственности или религии.
Ей было не жаль Джеральда, зря прожившего жизнь, не жаль, что он позорил ее и самого себя.
Как он прожил жизнь, не имело значения.
Ее сокрушало одно: когда-то он был молод, потом состарился и вот — умер.
Вот и все.
Вот к чему пришли молодость и энергия.
И таков всегда их конец.
Все приходит к такому концу.
Он плохо обращался с ней, он бросил ее, он вел себя как бессовестный негодяй, но как пошлы все эти обвинения против него!
Все ее бесчисленные горькие упреки против него разбились вдребезги.
Она вспоминала его молодым, гордым и сильным, как, например, тогда в лондонском отеле — она забыла название — в 1866 году, когда она лежала в кровати, а он поцеловал ее. А теперь вот он — старый, изможденный, ужасный… мертвый.
Загадка жизни — вот что поражало и убивало Софью.
Краешком глаза в зеркале шкафа, у кровати, она увидела отражение высокой, растерянной женщины, которая была когда-то молодой, а стала старой, которая когда-то не знала, куда девать избыток сил, и горделиво пренебрегала обстоятельствами, а стала старухой.
Оба они, полные блистательной и надменной юношеской гордыни, когда-то любили, пылали, ссорились.
Но их иссушило время.
«Еще немного, — думала она, — и я вот так же буду лежать на кровати!
Зачем мне жить дальше?
В чем смысл?»
Ее убивала загадка жизни, и Софья, казалось, тонула в море невыразимой печали.
Ее память безнадежно перебирала ушедшие годы.