Она увидела Ширака с его грустной улыбкой.
Она увидела, как воздушный шар уносит его над крышей Северного вокзала.
Она увидела старого Ньепса.
Она вспомнила, как он похотливо обнимал ее за талию.
Ей сейчас столько лет, сколько было Ньепсу тогда.
Может ли она сейчас внушить кому-нибудь желание?
О, сколько иронии в этом вопросе!
Быть молодой и соблазнительной, воспламенять мужчину — это казалось ей единственным, чего стоит желать.
Когда-то она и была такой… Ньепс, должно быть, давно умер.
От Ньепса, настойчивого и упорного сладострастника, не осталось ничего, кроме кучки костей в гробу!
В этот час Софья познала горе.
По сравнению с этим страданием все, что она претерпела раньше, ничего не значило.
Она повернулась к занавешенному окну, механически отдернула штору и выглянула на улицу.
По Динсгейт в шуме и грохоте неслись желтые и красные автомобили, лязгали и громыхали грузовики, манчестерцы торопливо шли по тротуарам, очевидно не подозревая, что все их заботы — суета.
Вчера он тоже шел по Динсгейт, изголодавшийся по жизни, не желающий умирать!
Что за жалкое зрелище представлял он собой!
Сердце Софьи таяло от сострадания к нему.
Она задернула занавеску.
«Жизнь моя была ужасна! — думала она.
— Хоть бы я умерла!
Слишком многое мне пришлось пережить.
Жизнь чудовищна, я не могу ее больше выносить.
Я не хочу умирать — я хочу умереть».
В дверь осторожно постучали.
— Войдите, — сказала она спокойным, решительным голосом.
Стук в мгновение ока напомнил ей о непобедимом человеческом качестве — о гордости.
Вошел мистер Тилл Болдеро.
— Прошу вас, сойдите вниз и выпейте чаю, — сказал хозяин, образец такта и доброты.
— К сожалению, моей жены нет дома, и хозяйство ведется кое-как, но за чаем я послал.
Софья спустилась вслед за ним в гостиную.
Он налил ей чашку.
— Я забыла, что чаю мне нельзя, — сказала она.
— Он мне противопоказан.
Она смотрела на чашку, борясь с сильнейшим искушением.
Ей очень хотелось чаю.
От одной чашки вреда не будет.
Но нет!
Она не станет пить.
— Что же вам предложить?
— Воды с молоком, если можно, — мягко сказала Софья.
Мистер Болдеро вылил чай в полоскательницу и наполнил чашку молоком.
— Он что-нибудь говорил? — спросила Софья после продолжительного молчания.
— Ничего, — ответил мистер Болдеро своим тихим, успокаивающим голосом.
— Ничего. Сказал только, что прибыл из Ливерпуля.
И, судя по его башмакам, большую часть пути он проделал пешком.
— В его возрасте? — прошептала растроганная Софья.
— Да, — вздохнул мистер Болдеро.
— Он, должно быть, попал в бедственное положение.
Знаете, он ведь даже говорил через силу.
Кстати, вот его одежда.