Иначе она послала бы Мэри за кебом.
А если Лили вернется в тот самый момент, когда она будет выходить из дому или возвращаться!
Не следует ей выходить.
И все же, как ни удивительно, ишиас отпустил.
Выйти на улицу — безумие.
Однако… К тому же Лили нет.
Констанции было обидно, что Лили не зашла во второй раз.
Лили ею пренебрегла… А она возьмет и выйдет.
Отсюда до Ратуши всего четыре минуты ходу, а чувствует она себя лучше.
К тому же давно не было дождей, и ветер подсушил дорожную грязь.
Да, она выйдет.
Крадучись, Констанция направилась в спальную и оделась, крадучись, спустилась по лестнице и, не сказав ни слова Мэри, вышла на улицу.
То был отчаянный поступок.
Очутившись на улице, Констанция почувствовала, как слаба, как устала от предпринятых усилий.
Боль возобновилась.
На улице было все еще сыро и грязно, дул холодный ветер, небо было угрюмо.
Надо бы вернуться!
Надо бы признать, что безумием было затеять такое!
Казалось, до Ратуши еще мили и мили, и все в гору.
Однако Констанция двинулась вперед, намеренная внести свою лепту в разгром Федерации.
Каждый шаг заставлял старую женщину скрежетать зубами.
Она пошла через Птичий рынок, потому что, если бы она направилась через Площадь, ей бы не миновать лавки Холла, откуда ее могла заметить Лили.
Случилось чудо, и, присутствуя при нем, возбужденные политиканы не сознавали, что это чудо.
Чтобы произвести на них впечатление, Констанции пришлось бы упасть в обморок у избирательной урны и собрать вокруг себя толпу зевак.
Но каким-то образом она умудрилась сама добраться до дома на своих измученных болью ногах, и дверь ей открыла изумленная и разгневанная Мэри.
Пошел дождь.
Теперь сама Констанция была напугана тяготами своего путешествия и тем, как ужасающе сказалось оно на ее здоровье.
От чудовищной усталости она стала беспомощной.
Но дело было сделано.
V
На следующее утро после неописуемой ночи Констанция лежала в постели, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой.
Она чувствовала, что все лицо ее покрыто испариной.
Шнур звонка висел у нее над головой, но Констанция решила, что не станет двигаться, чтобы позвонить, а лучше подождет, пока Мэри не явится на подмогу сама.
Ночные мучения заставляли ее с ужасом думать о малейшем движении — все что угодно, лишь бы не шевелиться.
Она ощущала недомогание, какую-то глухую боль, ей было холодно, ее мучила жажда.
Она чувствовала, что левая рука и левая нога у нее стали исключительно чувствительны к прикосновению.
Когда, наконец, пришла Мэри, чистенькая, свежая, с добродушным бледным личиком, она обнаружила, что лицо у ее хозяйки — болотного цвета, покрыто потом и выражает неясную тревогу.
— Мэри, — сказала Констанция, — мне что-то не по себе.
Сбегай-ка к мисс Холл, пусть она позвонит доктору Стерлингу.
С этого началась последняя болезнь Констанции.
Мэри произвела большое впечатление на мисс Холл сообщением о том, что хозяйка вчера выходила на улицу, несмотря на ишиас, и Лили по телефону известила об этом доктора.
После этого Лили пришла к Констанции, чтобы взять на себя заботы о ней.
Но упрекать больную она не посмела.
— Результаты известны? — прошептала Констанция.
— О да! — весело ответила Лили.
— С перевесом в тысячу двести человек проголосовали против Федерации.
Как все вчера вечером волновались!
Я же еще утром вам сказала, что Федерации суждено провалиться.
Лили говорила так, будто никто ни минуты не сомневался в результате. Тон, которым она говорила с Констанцией, означал:
«Вы, конечно, не думаете, что я вчера утром наврала вам, чтобы вас успокоить?»