Хотя Констанция была слишком серьезно больна, чтобы понимать серьезность своей болезни, хотя она не имела представления о том, какой переполох в доме вызвал ее недуг, ее разум сохранял замечательную ясность, и она, плывя по бурному морю боли, предавалась долгим и вполне здравым размышлениям.
Когда наступала ночь, когда сменялись сиделки и Мэри, устав от беготни по лестницам, отправлялась спать, когда Лили Холл в бакалейной лавке отчитывалась перед Диком за прошедший день и дневная сиделка засыпала, а ночная готовилась к дежурству, Констанция часами разговаривала сама с собой.
Часто она думала о Софье.
Хотя Софья умерла, Констанция по-прежнему жалела ее за напрасно прожитую жизнь.
Снова и снова возвращалась она к мысли о напрасно прожитой и бесплодной жизни сестры и о том, как важно придерживаться жизненных принципов.
«Зачем она убежала с ним?
Если бы только она осталась здесь!» — повторяла Констанция.
И все же, было в Софье нечто замечательное!
И от этого судьба Софьи вызывала еще больше жалости!
Себя Констанция никогда не жалела.
Она считала, что Провидение обошлось с ней неплохо.
Она не испытывала недовольства собой.
Непобедимый здравый смысл цельной натуры не позволял ей, в лучшие ее минуты, безвольно поддаться жалости к себе.
Долгие годы Констанция жила в атмосфере порядочности и доброты, вкусила она и часы торжества.
Она пользовалась заслуженным уважением, у нее было положение, было достоинство, она была хорошо обеспечена.
Наконец, она была не лишена самомнения.
Констанция ни перед кем не «стелилась», и никто не посмел бы этого от нее потребовать.
Да, она состарилась!
Но состарились и тысячи других людей в Берсли.
Она больна.
Но болеют и тысячи других.
Есть ли такая судьба, на которую она променяла бы свою?
У нее было много разочарований в жизни.
Но она их преодолела.
Оглядываясь на собственную жизнь вообще, Констанция язвительно, но без уныния повторяла:
«Да, это и есть жизнь!»
Несмотря на обыкновение жаловаться по пустякам, она — по сути своего характера — «никогда не теряла присутствия духа».
Поэтому Констанция ничуть не жалела о своем путешествии в Ратушу, последствия которого, как ни смешно, оказались столь несообразными.
«Откуда же мне было знать?» — твердила Констанция.
Единственное, за что она сурово упрекала себя, было потворство Сирилу после смерти Сэмюела Пови.
Но, упрекая себя, она всегда приходила к такому заключению:
«Думаю, я и теперь вела бы себя так же!
И может быть, если бы я и была строже, это бы не сыграло никакой роли!»
За свою слабость она и так заплатила в десятикратном размере.
Она любила Сирила, но не обольщалась иллюзиями — она видела и его оборотную сторону.
Констанция не забыла всего горя и унижений, которые он ей принес.
И все же ее любви это не коснулось.
Бывают сыновья и хуже Сирила, а у Сирила есть замечательные достоинства.
Ее не возмущало то, что, когда она больна, он находится где-то за границей.
«Будь я больна серьезно, — говорила она, — он бы вернулся, не теряя ни минуты».
К тому же у нее было сокровище — Лили и Дик.
С ними ей по-настоящему повезло.
Констанция с большим удовольствием размышляла о том, каким великолепным подарком выразит она свое отношение к ним, когда придет время свадьбы.
Втайне Лили и Дик относились к ней по-доброму, но свысока, и это было заметно по тону, в котором они называли ее между собой «бедная старушка».
Надо думать, они бы поразились, если бы узнали, что Констанция добродушно взирает на них сверху вниз.
Их сердечность вызывала у нее безграничное восхищение, но она считала, что Дик такой грубиян и ломака, что ему не бывать настоящим джентльменом.
И хотя Лили вела себя как настоящая леди, ей, по мнению Констанции, не хватало твердости, то есть выдержки и душевной независимости.
Далее, Констанция полагала, что разрыв в возрасте между Диком и Лили слишком велик.
Ввиду всего этого, вряд ли Констанция могла почерпнуть что-нибудь действительно стоящее из самоуверенной мудрости молодых людей.
Периоды размышлений иногда сменялись забытьём, когда она находилась между сном и явью.