Единственным ее другом была мисс Четуинд, с которой она, не забывая о разнице в возрасте, поддерживала очень близкие отношения.
Дома она разговаривала мало.
Ей недоставало благожелательности к людям, и мать считала ее «обидчивой».
От других она требовала деликатности, но сама не платила тем же.
На самом деле, она относилась к людям с полузатаенным пренебрежением, иногда мягким, иногда жестоким.
В век, когда передники считались почти обязательным признаком благопристойности, она их не носила.
Нет и нет!
Она передника носить не станет, и дело с концом!
Опрятностью сестры она не обладала, и если руки Констанции несколько огрубели от иголок, булавок, искусственных цветов и шерсти, нежные руки Софьи нередко бывали испачканы чернилами.
Но Софья была изумительно красива.
Даже ее мать и Констанция инстинктивно ощущали, что ее красота, пусть частично, но искупает ее суровость.
— Ну что ж, — сказала Констанция, — раз ты не пойдешь, спрошу, пожалуй, маму, может, она захочет.
Софья, склонившись над книгами, ничего не ответила.
Но по ее макушке можно было угадать ответ:
«Это меня нисколько не интересует».
Констанция вышла из комнаты и сразу же вернулась с матерью.
— Софья, — с веселым возбуждением произнесла мать, — ты бы немного посидела с отцом, пока мы с Констанцией сходим посмотреть на слона.
Там ты тоже сможешь поработать.
Папа спит.
— Пожалуйста! — высокомерно согласилась Софья.
— Что за суматоха с этим слоном?
У вас в спальной будет хоть потише.
Здесь от шума голова раскалывается.
— Лениво поднимаясь с места, она бросила надменный взгляд на Площадь.
Наступило утро третьего дня приходского праздника, не нынешнего — манерного и благопристойного, а разнузданного карнавала, грубого во всех своих проявлениях веселья.
Весь центр города был предоставлен народу для его неистовых развлечений.
Большую часть Площади занимал бродячий зверинец Вумвелла, он размещался в огромном продолговатом шатре, откуда днем и ночью неслись рычание и рев диких зверей.
От этого главного аттракциона через рыночную площадь, мимо Ратуши, к Утиной отмели, Утиной площади и пустырю, называемому «площадкой для игр», тянулись сотни балаганов с флагами, на которых были изображены всевозможные влекущие к себе ужасы.
Здесь можно было увидеть зверства Французской революции и злодеяния на островах Фиджи, опустошения, производимые страшными эпидемиями, почти нагую женщину, которая потянет на весах (согласно гарантии) все триста фунтов, скелеты в волшебном фантоскопе и кровавые поединки борцов, обнаженных до пояса (причем зрители имели шанс подобрать такой сувенир, как окровавленный зуб).
Вы могли испытать свою силу, ударив манекен под ложечку, и проверить свою меткость, сбивая деревянным шаром головы с других манекенов.
Вы могли также стрелять по разным мишеням из ружья.
Все улицы были заставлены прилавками с грудами съестного, главным образом, вяленой рыбой, потрохами и пряниками.
Все трактиры были набиты до отказа, и обезумевшие пьяницы — мужчины и женщины — шатались по улице, чуть не заглушая криками барабанный бой, звуки труб и рожков из балаганов и треск тарахтящих игрушек.
Это было великолепное зрелище, но не для благопристойных семей.
Школа мисс Четуинд была закрыта, чтобы девушки из благопристойных семей не стали свидетельницами самого худшего.
Семья Бейнсов всячески пренебрегала этим праздником, устроив на всю праздничную неделю в левой витрине выставку траурной одежды и запретив Мэгги выходить на улицу под каким бы то ни было предлогом.
Поэтому блестящий триумф слона у публики, втянувший в свой водоворот даже миссис Бейнс, пожалуй, вполне объясним.
Накануне вечером один из трех слонов Вумвелла внезапно ударил коленом какого-то человека в шатре, потом вышел наружу, выхватил из толпы другого человека, который рассматривал большие афиши, и попытался засунуть его себе в пасть.
Остановленный вилами служителя-индийца, слон спустил человека на землю и пропорол бивнем артерию на руке своей жертвы.
Затем, в обстановке невообразимой паники, он позволил себя увести.
Его отвели за шатер, куда как раз выходили закрытые ставнями окна Бейнсов, и там при помощи кольев, блоков и канатов его удалось поставить на колени.
Ему покрыли голову белилами, и шестерым солдатам из стрелкового батальона поручили застрелить его с расстояния в пять ярдов, а полицейские в это время теснили толпу дубинками.
Он умер мгновенно, перевернувшись с глухим стуком.
Толпа разразилась криками одобрения, и упоенные успехом добровольцы еще трижды выстрелили в труп, после чего их, как героев, потащили в разные трактиры.
Слона, с помощью двух его сотоварищей, водрузили на вагонетку, и он исчез в ночи.
Такова была величайшая сенсация за всю прошлую и, вероятно, будущую историю Берсли.
Возбуждение, вызванное отменой «хлебных законов» или битвой при Инкермане, не идет в сравнение с вышеописанным.
Мистер Кричлоу, которого вызвали, чтобы наложить жгут на руку второй жертвы слона, забежал потом к мистеру Бейнсу и обо всем ему рассказал.
Однако мистер Бейнс проявил к этому сообщению незначительный интерес.
Зато у дам мистер Кричлоу имел большой успех. Они, хотя и наблюдали сцену расстрела из окна гостиной, жаждали узнать мельчайшие подробности.