— Нет, — ответила она, — не пошла.
— Почему же вы не пошли с ними? — продолжал он с доброй улыбкой мягко расспрашивать ее.
— Просто не хотела, — ответила она с гордым равнодушием.
— У вас, вероятно, здесь какие-то дела?
— Нет, — ответила она.
— Я просто забежала сюда за ножницами.
Вот и все.
— Я часто вижу вашу сестру, то есть не часто, а обычно, когда приезжаю, а вот вас здесь не бывает.
— Меня никогда в лавке не бывает, — подтвердила она, — сегодня я попала сюда случайно.
— Значит, лавку вы предоставляете заботам вашей сестры?
— Да.
— О своих занятиях она ничего не сказала.
Наступило молчание.
Софья была довольна, что скрыта от любопытных взоров тех, кто находился в лавке.
Им была видна только спина молодого человека, а беседу они вели вполголоса.
Она слегка притопнула ногой, вперила взгляд в истертую блестящую поверхность прилавка, вдоль края которого тянулся прибитый гвоздями медный ярд для измерения длины, а потом неохотно перевела взор налево и стала, казалось, изучать задний фасад черных шляпок, стоявших на высоких подставках в большой витрине.
Затем их глаза встретились на короткое, но многозначительное мгновение.
— Вот как, — тихо произнесла она.
Кому-то из них нужно было хоть что-нибудь сказать: если не будут слышны их голоса, все в лавке сгорят от любопытства, желая узнать, что с ними произошло.
Мистер Скейлз взглянул на часы. — Полагаю, если я зайду часа в два… — начал было он.
— Да, да, они непременно уже будут дома, — прервала его Софья на полуслове.
Он повернулся с какой-то странной внезапностью, не подав ей руки («но ему было бы трудно протянуть руку над коробками», — нашла ему оправдание Софья), и удалился, даже не выразив надежды, что опять встретится с ней.
Она заглянула в просвет между шляпками и увидела, как носильщик надевает кожаный ремень на плечо, приподнимает и сдвигает с места задний конец тележки и отправляется в путь, но мистера Скейлза видно не было.
Она словно опьянела — мысли метались у нее в мозгу, как незакрепленный груз в трюме судна во время шторма.
Менялось все ее представление о самой себе, менялось ее отношение к жизни.
«Только в эти минуты я начала жить по-настоящему!» — Эта мысль пронзила ее, оттолкнув все прочие.
Взбегая по лестнице, чтобы вернуться к отцу, она пыталась найти предлог для встречи с мистером Скейлзом, когда он вернется.
Еще ее интересовало, как его зовут.
III
Когда Софья вошла в спальную, она испугалась: головы и бороды отца не оказалось на привычном месте — подушке.
Ей удалось лишь различить что-то неуловимо странное, свисающее с кровати.
Прошло несколько секунд, показавшихся ей вечностью, прежде чем она сумела разглядеть, что верхняя часть его тела соскользнула с постели, а между кроватью и оттоманкой почти до пола свисает его запрокинутая голова.
Лицо, шея и руки потемнели от притока крови, рот открыт, язык просунут между черными, распухшими, покрытыми слизью губами, глаза выпучены и смотрят невидящим взглядом.
А произошло следующее: мистер Бейнс проснулся, голова и плечи соскользнули с кровати, и он скончался от удушья.
В течение четырнадцати лет его не оставляли одного ни на минуту, а теперь он с присущим всякому больному своенравием воспользовался допущенной Софьей кратковременной изменой долгу, чтобы испустить последний вздох.
Думайте что хотите, но у Софьи, объятой ужасом, тяжкой печалью и стыдом, мелькнула мысль, что он сделал это умышленно!
Она выбежала из комнаты, чутьем понимая, что он умер, и со всех сил закричала:
— Мэгги! — Дом отозвался эхом.
— Да, мисс, — послышался рядом голос Мэгги, выходившей из комнаты мистера Пови с мусорным ведром.
— Скорей позови мистера Кричлоу.
Беги в чем есть.
Папа…
Мэгги, смутно догадываясь, что нависла беда, и мгновенно преисполнившись важности и своего рода мрачной радости, бросила ведро точно посреди коридора и чуть не скатилась с винтовой лестницы.
Одна из самых укоренившихся привычек Мэгги, непрерывно подавляемая грозной властью миссис Бейнс, состояла в том, что она оставляла ведра стоящими на перепутье главных дорог внутри дома; и вот теперь, под влиянием предвкушаемой драмы, эта особенность Мэгги воспряла и приняла форму бунта.
Ни одна бессонная ночь не тянулась для Софьи столь долго, сколь три минуты ожидания мистера Кричлоу.
Стоя на циновке в коридоре, у двери спальной, она пыталась магнетической силой вернуть домой мать, Констанцию и мистера Пови, вырвав их из праздничной толпы, от этого непривычного усилия она вся напряглась.
Она чувствовала, что если тайна спальной не будет раскрыта тотчас же, она долее этой муки не вынесет и погибнет, но вместе с тем понимала, что муку, которую невозможно перенести, нужно выдержать.
В доме — ни звука!
Из лавки — ни звука!
Лишь отдаленный шум праздника.