Была ли эта затея таким секретом от миссис Бейнс, как это полагала Констанция, знала лишь сама миссис Бейнс.
— Кон, — тихо сказала Софья, — ты иногда бываешь такая противная.
— Видишь ли, — мягко ответила Констанция, — нечего делать вид, что эту работу можно не закончить до начала занятий в школе, ведь это последний срок.
Софья бродила по комнате, готовая стать жертвой сатаны.
— О! — радостно, даже ликующе воскликнула она, бросив взгляд за трюмо, — вот же мамина новая юбка!
Мисс Дан прикрепляла к ней гипюровый лиф!
Ах, матушка! Как вы будете великолепны.
Констанция услышала шуршание одежды.
— Что ты там делаешь, Софья?
— Ничего.
— Надеюсь, ты не надеваешь эту юбку?
— А почему бы и нет?
— Послушай, ты же зацепишь ее!
Прекратив спор, Софья выскочила из-за огромного зеркала.
Она уже сбросила значительную часть своей одежды, и лицо ее пылало озорством.
Она бегом пересекла комнату и начала тщательно изучать большую цветную литографию.
На литографии были изображены пятнадцать сестер, все — одного роста, одинаково стройные и одного возраста — примерно лет двадцати пяти, все отмечены однообразно надменной и пресной красотой.
Полное сходство лиц убедительно подтверждало, что они в самом деле сестры; их осанка указывала, что они принцессы — отпрыски каких-то немыслимо плодовитых короля и королевы.
Руки их не ведали труда, с лиц не сходила великосветская улыбка.
Принцессы прогуливались среди мраморных лестниц и веранд, а вдалеке виднелась эстрада для оркестра и диковинные деревья.
На одной из принцесс была амазонка, на другой — вечернее платье, третья была одета к чаю, на четвертой был туалет для театра, а пятая, по-видимому, приготовилась ко сну.
Одна из них держала за руку девочку, которая не могла быть ее дочкой, ибо этих принцесс человеческие страсти не касались.
Откуда у нее эта девочка?
Почему одна сестра направляется в театр, другая — к чайному столу, третья — в конюшню, четвертая — в спальную?
Почему на одной теплая накидка, а другая прячется под зонтиком от летнего зноя?
Картина была полна таинственности, но самым странным казалось то, что все эти высочества явно испытывали удовольствие от своих нелепейших и старомодных нарядов.
Несуразные шляпы с развевающимися вуалями, несуразные пятнистые капоры, тесно облегающие голову, низкие несуразные прически, несуразные мешковатые рукава, несуразные пояса, расположенные выше талии, несуразные корсажи с фестонами!
А юбки!
Что за юбки!
Настоящие широченные, разукрашенные пирамиды, к вершинам которых приклеены верхние половины принцесс.
Поразительно, что принцессы согласились выглядеть столь нелепо и испытывать такие неудобства.
Но Софья не замечала ничего чудовищного в этой картине, на которой была надпись:
«Последние летние моды из Парижа.
Бесплатное приложение к «Майрес Джорнел».
Софья и представить себе не могла ничего более изящного, очаровательного и ошеломляющего, чем одежды пятнадцати принцесс.
Констанции и Софье не повезло — они жили в эпоху средневековья.
Кринолины еще не достигли своего полного объема, а турнюры еще не были придуманы.
Во всем округе не было ни общественной купальни, ни публичной библиотеки, ни городского парка, ни телефона, ни пансиона.
Люди не понимали, что ежегодная поездка к морю жизненно необходима.
Только что епископ Колензо своими бесстыдными высказываниями подверг критике христианство.
Из-за войны в Америке тяжко голодала половина жителей Ланкашира.
Душить людей было главным развлечением бандитов и убийц.
Сейчас это кажется невероятным, но между Берсли и Хенбриджем ходила конка, да и то всего два раза в час, а между другими городами не было никакой связи.
Поехать в Лонгшо было не проще, чем нам теперь совершить путешествие в Пекин.
Это была столь темная и дикая эпоха, что можно лишь удивляться, как такая печальная участь не мешала людям спокойно спать по ночам.
К счастью, жители Пяти Городов были, в общем, довольны собою, они даже не подозревали, что отстали от времени и не совсем очнулись от векового сна.
Они полагали, что интеллектуальные, технические и социальные сдвиги достигли того уровня, какой только был возможен, и восторгались собственными успехами.
Вместо чувства униженности и стыда они испытывали гордость за свои жалкие достижения.
Им следовало бы смиренно ждать поразительных деяний своих потомков, а они, обладая ничтожной способностью верить и весьма значительным самомнением, предпочитали оглядываться назад и делать сравнения с прошлым.
Они не предвидели, что появится замечательное новое поколение — мы.