— Она замолкла, обожгла его неприязненным взглядом и двинулась вперед.
Душа ее разрывалась на части, ибо не смогла заставить ее остаться с ним, улыбнуться ему, простить и вызвать ответную улыбку.
— Я напишу вам, — крикнул он с холма ей вдогонку.
Она продолжала свой путь, эта смешная девочка.
Но муки, которые она перенесла, когда припала к ненадежной стене, не были смешными, как не были смешны ни мрачный вид шахты, ни сильнейшее негодование, когда он не подчинился ей, забыв, что она королева.
Для нее вся эта сцена выглядела высокой трагедией.
Вскоре она перешла мост, но это была уже не та, не прежняя Софья!
Таков был конец этого невероятного происшествия.
Подойдя к заставе, она вспомнила о матери и Констанции.
Она совершенно забыла о них, и на некоторое время они перестали для нее существовать.
IV
— Ты уходила, Софья? — спросила миссис Бейнс у появившейся в нижней гостиной Софьи.
Софья поспешно сбросила шляпу и пелерину в комнате закройщика, боясь, что опоздает к чаю, но на волосах и щеках оставались следы мартовского ветра.
Миссис Бейнс, явно располневшая, сидела в качалке с журналом «Воскресенье в вашем доме» в руках.
Стол был накрыт к чаю.
— Да, мама.
Я заходила к мисс Четуинд.
— Хотелось бы, чтобы ты, когда уходишь, сообщала мне.
— Я перед уходом повсюду искала вас.
— Нет, не искала, я ведь не выходила отсюда с четырех часов… Не нужно так говорить со мной, — сказала миссис Бейнс более мягким тоном.
В этот день миссис Бейнс испытывала долгие страдания.
Она понимала, что находится в раздраженном, нервном состоянии, и поэтому с присущей ей мудростью повторяла себе:
«Я должна следить за собой.
Нельзя давать волю нервам».
Она считала, что ведет себя разумно.
Она не догадывалась, что ее выдает каждый жест; ей не приходило в голову, что больше многого другого людей раздражает вид человека, который из высоких побуждений пытается быть добрым и терпеливым в обстоятельствах, кои сам он считает чрезвычайно тревожными.
Мэгги с чайником и горячими гренками в руках еле-еле взобралась по лестнице из кухни, и у Софьи появился повод промолчать.
Софья тоже перенесла много страданий, страданий мучительных, и в этот момент ее юная душа была отягощена истинной трагедией, какой она еще никогда не испытывала.
Ее отношение к матери слагалось наполовину из страха, наполовину из непокорности; его можно было бы определить той фразой, которую она то и дело повторяла про себя по пути домой:
«Не убьет же меня мама!»
Миссис Бейнс отложила журнал в голубой обложке и повернула качалку к столу.
— Можешь налить чай, — сказала миссис Бейнс.
— А где Констанция?
— Она не совсем здорова и прилегла.
— Что-нибудь не в порядке?
— Нет.
Эти сведения не соответствовали действительности.
Почти все было не в порядке у Констанции, которая в этот день была просто неузнаваема.
Но миссис Бейнс не намеревалась обсуждать с Софьей сердечные дела ее сестры.
Чем меньше говорить с Софьей о любви, тем лучше!
И без того Софья достаточно возбудима!
Они сидели по обе стороны камина лицом друг к другу — величественная матрона, в черном корсаже, тяжело нависшем над столом, с круглым лицом, покрытым складками и морщинами за долгие годы радостей и разочарований. И напротив нее — юная стройная девушка, такая свежая, непорочная и неопытная, такая трогательная в своей наивности, но обреченная стать жертвой всепожирающего Времени!
Обе с рассеянной поспешностью ели горячие гренки в полном молчании, погруженные в свои думы, огорченные, но внешне беспечные.
— А что говорила мисс Четуинд?
— Ее не было дома.
Это было страшным ударом для миссис Бейнс, и ее подозрения относительно Софьи, отодвинутые на задний план непреложными фактами, связанными с Констанцией, вырвались вперед и стали метаться, как тигр в клетке.
И все же миссис Бейнс решила вести себя спокойно и осторожно.
— Вот как!
В котором часу ты пришла к ней?
— Не знаю.