Она представлялась ему воплощением женственности.
Поставит она, скажем, цветы на каминную доску, а потом, через несколько часов, вовремя еды неожиданно спросит, как ему понравился ее «садик», а он уже интуитивно понимал, что ее не удовлетворит поверхностный ответ, что ей нужно его искреннее мнение, только искреннее мнение имеет значение для нее.
Подумать только, цветы на каминной доске назвать «садиком»!
Как очаровательно! Как по-детски!
Еще у нее была манера — в воскресенье утром, когда она спускалась в нижнюю гостиную, готовая отправиться в церковь, затворяла с негромким стуком входную дверь, прихорашивалась, как бы призывая его осмотреть ее со всех сторон, и ждала ответа на немой вопрос:
«Ну что?
Тебе нравится?»
Этот обряд всегда связывался у него в памяти с ароматом лайковых перчаток!
Она неизменно советовалась с ним относительно цвета и покроя ее туалетов.
Предпочитает ли он то или это?
Он не воспринимал подобные вопросы серьезно до того дня, когда намеком, всего лишь намеком дал ей понять, что ее новое платье не вызывает у него полного восторга, это было первое платье, пошитое после окончательной отмены кринолинов.
Она его никогда больше не надевала.
Сначала муж полагал, что она поддразнивает его, и убеждал ее прекратить эту шутку.
Однажды она на это ответила:
«Не уговаривай меня. Это платье я больше носить не буду».
И тогда он понял всю глубину ее серьезности и благоразумно воздержался от комментариев.
Еще долгое время это происшествие волновало его.
Оно льстило ему, беспокоило его и вместе с тем озадачивало.
Очень странно, что женщина, подверженная подобным капризам, может быть такой мудрой, умелой и совершенно надежной, как Констанция!
Ибо ее практическая сметка и здравый смысл неизменно вызывали в нем восхищение.
Он навсегда запомнил первый случай, когда она проявила эти качества: она настояла на том, что, если они оба одновременно будут покидать лавку два раза в день на полчаса или на час, немедленного крушения всего их дела не произойдет.
Не выступи она с упорством, но и со свойственной ей благожелательностью против старого предрассудка, который он унаследовал от своих хозяев, они бы до сих пор садились за трапезу врозь.
А каким поразительно тонким было отношение Констанции к матери во время четырехмесячной осады Парижа, вспомнил он, когда миссис Бейнс была уверена, что ее грешной дочери ежеминутно угрожает гибель, и открытка ко дню рождения Констанции — явилась достойным воздаянием за ее отношение.
Когда какой-нибудь бестолковей глупец восклицал:
«Ну, как там у вас насчет малыша?» или женщина негромко замечала:
«Я часто сожалею, что у вас нет детей», они отвечали, что и представить себе не могут, как бы они справлялись, если бы у них был ребенок.
Ведь лавка, да то, да се!., И слова их были совершенно искренними.
IV
Просто удивительно, что какая-то мелочь может выбить даже самых положительных и серьезных людей из привычной колеи.
Однажды мартовским утром некий драндулет — адская штука на двух одинаковых деревянных колесах, соединенных железной перекладиной, в центре которой было прикреплено деревянное седло, — нарушил покой Площади св. Луки.
Правда, это был, вероятно, первый велосипед-драндулет, покусившийся на спокойствие Площади св. Луки.
Он появился из лавки Дэниела Пови, кондитера и булочника, а также прославленного кузена Сэмюела Пови, жившего на Боултен-Терес.
Боултен-Терес располагалась почти под прямым углом к дому Бейнсов, а из вершины угла расходились Веджвуд-стрит и Кинг-стрит, покидая пределы Площади.
Драндулет выкатил под наблюдением отца единственный сын Дэниела одиннадцатилетний Дик Пови, и Площадь вскоре убедилась, что Дик обладает врожденным талантом к обузданию необученного велосипеда.
После нескольких попыток ему удалось проехать верхом на машине расстояние по меньшей мере в десять ярдов, и благодаря его подвигам Площадь св. Луки обрела притягательность цирка.
Сэмюел Пови с нескрываемым интересом наблюдал за происходящим из-за приоткрытой двери, а многострадальные юные мастерицы, хотя и знали, что разыгрывается на Площади, не смели отойти от печи.
Сэмюел испытывал сильнейшее искушение смело выйти из засады и поговорить с кузеном об этой безделице, у него, несомненно, было больше прав поступить так, чем у любого другого лавочника на Площади, потому что они принадлежали к одной семье, но ему мешала застенчивость.
Между тем Дэниел Пови и Дик добрались с машиной до верхней точки Площади, где находилась лавка Холла, и Дик, надежно усевшись в седле, сделал попытку спуститься по отлогому мощеному склону.
Иной раз дело у него не спорилось, потому что машина странным образом поворачивалась, совершала движение вверх и затем спокойно укладывалась на бок.
Этот миг в биографии Дика был отмечен небывалым скоплением зрителей в дверях всех лавок.
В конце концов драндулет умерил свое непослушание, и — гляньте только! — Дик уже катит вниз по Площади, а зрители стоят затаив дыхание, как будто это сам Блонден идет по канату над Ниагарой.
Каждую секунду казалось, что он вот-вот свалится, но ему удавалось сохранять равновесие.
Он уже проехал двадцать ярдов, тридцать!
Он совершал чудо!
Тогда в груди у зрителей затеплилась надежда, что этот чудодей достигнет нижней точки Площади.
Скорость его увеличивалась по мере усиления его ретивости.
Но Площадь была огромной, безграничной.
Сэмюел Пови глядел на приближающуюся диковину выпученными круглыми глазами, как птица на змею.
Мальчик ехал все быстрее и ровнее.
Да, он доедет, он добьется своего!