Наоборот, он старался дотянуться до Дэниела и изо всех сил делал вид, что подспудно является убежденным приверженцем этой доктрины.
Дэниел научил его многому, он, так сказать, перевернул перед ним страницу жизни, показал ее обратную сторону, как бы говоря:
«А ты прошел мимо всего этого».
Сэмюел, задрав голову, смотрел на красивый прямой нос и сочные губы старшего кузена, такого опытного, такого приятного, такого знаменитого, такого уважаемого, такого мудрого, и сознавал, что прожил свои сорок лет довольно бестолково.
А потом, опустив глаза и заметив след муки на правой ноге Дэниела, подумал, что жизнь остается и должна оставаться жизнью.
Однажды вечером, через несколько недель после посвящения в тайны нового культа, его встревожило озабоченное лицо Констанции.
Вообще-то всякий мужчина, женатый уже целых шесть лет и не ставший отцом, не очень тревожится при виде такого выражения лица, какое было тогда у Констанции.
Три-четыре года тому назад он часто по нескольку дней находился в состоянии напряжения.
Но уже давно он стал невосприимчив к волнениям такого рода.
Теперь он опять растревожился, на этот раз испытывая тревогу мужчины, которого она не застает врасплох.
Прошло семь бесконечных дней, и Сэмюел с Констанцией посмотрели друг на друга, как провинившиеся люди, чью тайну не спрячешь.
Миновало еще три дня и еще три.
Тогда Сэмюел Пови твердо, по-мужски, не таясь, произнес:
— Никаких сомнений быть не может!
И они взглянули друг на друга, как заговорщики, которые подожгли запальный шнур и не могут спастись бегством.
Их глаза, в коих восхитительно и пленительно сочетались простодушная застенчивость и несмелая радость, казалось, говорили:
«Итак, свершилось!»
Вот и приближается невообразимое, непостижимое будущее!
Сэмюел никогда правильно не представлял себе, как будет возвещено это событие.
Он, в простоте душевной, предполагал, что в один прекрасный день Констанция, зардевшись, коснется губами его уха и шепнет… ну, что-то достоверное.
Ничего похожего не произошло.
Но все на свете столь решительно, столь непоправимо лишено чувствительности.
— Я думаю, в воскресенье нам нужно съездить к маме и сказать ей, — предложила Констанция.
Он чуть было не ответил в своей исполненной величия небрежной манере:
«По-моему, хватит и письма!» — но спохватился и спросил с заботливой почтительностью:
— Ты полагаешь, что лучше поехать?
Все изменилось.
Он приложил все усилия к тому, чтобы должным образом самому подготовиться к неизбежному и помочь в этом Констанции.
В воскресенье погода испортилась, и он поехал в Экс один.
Туда его отвез в бричке кузен, а обратно, заявил Сэмюел, он пойдет пешком — ему полезен моцион.
По дороге Дэниел, которому он не доверил своей тайны, как обычно болтал, а Сэмюел делал вид, что внимательно слушает его, но в душе отнесся к нему с некоторым презрением, как к человеку, занятому пустяками.
Его будущее реальнее, чем будущее Дэниела.
Домой он, как и решил, отправился пешком по холмистой вересковой пустоши, дремлющей в сердце Англии.
Он прошел полпути, когда стало темно, и он изрядно устал.
Однако Земля, кружась в пустынном пространстве, вытолкнула для него Луну, и он быстро зашагал вперед.
Блуждающий по свету ветер из Аравии остудил ему лицо.
И наконец, с уступа холма Тофт-энд он увидел внизу, в обширном амфитеатре, мерцающие огни Пяти Городов, расположившихся на своих невысоких холмиках.
И один из этих огоньков излучает лампа Констанции — один где-то там вдалеке.
Значит, он жив.
Он ступил под сень природы, тайны которой пробудили в нем душевный подъем.
Куда уж всяким драндулетам и кузенам до этого величия!
— Черт меня побери!
Черт меня побери! — повторял он, никогда раньше не бранившийся.
Глава III.
Сирил
I
Констанция стояла в нижней гостиной у большого, с частым переплетом окна.
Она очень располнела.
Хотя всегда она выглядела пышной, фигура у нее была складная, с узкой, подчеркнутой талией.
Теперь контуры сгладились, талия исчезла, кринолины, искусно ее подчеркивавшие, вышли из моды.