Можно было бы понять человека, который, не поддавшись обаянию ее лица, назвал бы ее толстой и неуклюжей.
Лицо ее, серьезное, доброе и полное упования, с ослепительными, свежими щечками и округлой мягкостью линий, возмещало недостатки фигуры.
Ей было почти двадцать девять лет.
Стоял конец октября.
На Веджвуд-стрит, что рядом с Боултен-Терес, снесли все маленькие коричневые домишки, чтобы освободить место для строительства роскошного крытого рынка, фундамент которого закладывался как раз в это время.
Дома уже не заслоняли обширного участка неба на северо-востоке.
Огромная темная туча с рваными краями поднялась из глубин и заслонила нежную синеву опускающихся сумерек, а на западе, за спиной Констанции, безмятежно и величаво печальное солнце садилось на затихший, как обычно по четвергам, город.
Это был один из тех дней, которые впитывают в себя всю грусть кружащейся Земли и преобразуют ее в красоту.
Сэмюел Пови повернул с Веджвуд-стрит за угол, пересек по косой Кинг-стрит и подошел к парадной двери, которую открыла Констанция.
Он выглядел усталым и встревоженным.
— Ну, что? — спросила Констанция, когда он вошел.
— Ей не лучше.
Не скрою — ей хуже.
Мне бы следовало остаться, но я понимал, что ты будешь волноваться.
Поэтому я поспешил на трехчасовой поезд.
— А как справляется миссис Джилкрайст с обязанностями сиделки?
— Очень хорошо, — уверенно сказал Сэмюел.
— Очень хорошо!
— Какое счастье!
Тебе, вероятно, не удалось поговорить с доктором?
— Удалось.
— Что он сказал?
Сэмюел отмахнулся.
— Ничего определенного.
Ты же знаешь, на этой стадии, когда водянка…
Констанция вернулась к окну, ее надежды явно не оправдались.
— Что-то эта туча мне не нравится, — тихо сказала она.
— Как!
Они все еще на улице? — спросил Сэмюел, снимая пальто.
— Вот они! — воскликнула Констанция.
Лицо ее внезапно преобразилось, она подскочила к двери, отворила ее и спустилась по лестнице.
Запыхавшаяся девушка быстро катила в горку детскую коляску.
— Эми, — с мягкой укоризной произнесла Констанция, — я же велела вам не забираться далеко.
— Я, как увидела эту тучу, помчалась изо всех сил, — едва переводя дух, ответила девушка, как бы благодаря судьбу за избавление от беды.
Констанция нырнула в глубь коляски, извлекла из ее нутра свое сокровище и с немой страстью осмотрела его, а потом с ним на руках стремительно бросилась в дом, хотя еще не упала ни одна капля дождя.
— Ненаглядный мой! — воскликнула Эми в экстазе, следя за ним юными, чистыми глазами, пока он не исчез из ее поля зрения.
Затем она вывезла коляску, которая теперь потеряла для них всякий интерес.
Ее следовало прокатить мимо фасада запертой лавки ко входу со стороны Брогем-стрит.
Констанция села на софу, набитую конским волосом, и, не сняв со своего сокровища капора, принялась обнимать и целовать его.
— А вот и папа! — сообщила она ему, как бы делясь с ним необычайными и радостными новостями.
— Папа повесил пальто в передней и пришел к нам!
Папа растирает руки, чтобы согреть их!
— А затем, мгновенно изменив голос и выражение лица: — Посмотри же на него, Сэм!
Поглощенный своими мыслями, Сэм шагнул вперед.
— Ах ты маленький негодник! — обратился он к ребенку, поднеся палец к его носику.
Малыш, сохранявший до сих пор полное равнодушие к происходящему, поднял ручки и ножки, пустил пузыри из крохотного ротика и уставился на палец с невообразимо восхитительной и лукавой улыбкой, как бы говоря:
«Мне знаком этот торчащий предмет, только я вижу, какой он смешной, в нем моя тайная радость, которую вы никогда не поймете».
— Чай готов? — спросил Сэмюел, вновь обретя серьезность и свой обычный вид.
— Дай девочке раздеться, — сказала Констанция.
— Нужно отодвинуть стол от камина, тогда малыш сможет лежать на каминном коврике, покрытом его пледом, пока мы пьем чай, — и, повернувшись к ребенку, восторженно добавила: — и играть своими игрушками, всеми чудными, чудными игрушками!