— Ты помнишь, что мисс Инсал остается к чаю?
Констанция, склонившись к ребенку, лежавшему, словно белая отделка на ее уютном коричневом платье, молча кивнула головой.
Сэмюел, шагая взад и вперед по комнате, обдумывал подробности своей поспешной поездки в Экс.
Старая миссис Бейнс, повидав внука, готовилась покинуть земную обитель.
Никогда уже она не воскликнет резко и с ласковой строгостью:
«Вздор!»
У них возникло очень сложное и мучительное положение, ибо Констанция не могла оставить ребенка дома и не рискнула бы до последнего момента везти его в Экс.
Как раз сейчас она отнимала его от груди.
Во всяком случае, у нее не было возможности ухаживать за больной матерью.
Необходимо было найти сиделку.
Мистер Пови обрел таковую в лице миссис Джилкрайст из графства Чешир, второй жены фермера из Мальпаса, первая жена которого была сестрой покойного Джона Бейнса.
Своей репутацией миссис Джилкрайст была полностью обязана Сэмюелу Пови.
Миссис Бейнс была в сильном волнении из-за Софьи, которая давно не давала о себе знать.
Мистер Пови поехал в Манчестер и, поговорив с родственниками Скейлза, твердо убедился, что об этой супружеской паре ничего не известно.
В Манчестер он ездил не только по этому поводу.
Примерно раз в три недели ему нужно было посещать манчестерские склады, но поиски родственников Скейлза принесли ему столько беспокойства и отняли столько времени, что как-то раз ему самому показалось, что он съездил в Манчестер только с этой целью.
Хотя в лавке у него действительно было очень много дел, он, когда только мог, даже пренебрегая своими обязанностями, наезжал в Экс.
Он с радостью делал все, что было в его силах; даже если бы он делал это не по доброте душевной, его чувствительная, деспотичная совесть вынудила бы его поступать именно так.
Как бы то ни было, но он сознавал, что приносит пользу, а волнения, переутомление и бессонница лишь усиливали ощущение своей полезности.
— Так что в случае резкого ухудшения они отправят депешу, — заключил он свои размышления, обращаясь к Констанции.
Она подняла голову.
Слова, подчеркивающие истинное положение вещей, пробудили ее от грез, и она на мгновение увидела мать в предсмертных муках.
— Но ты ведь не имеешь в виду, — начала было она, пытаясь рассеять страшное видение, как не подтвержденное реальностью.
— Дорогая моя, — произнес Сэмюел, чувствуя, как шумит у него в голове, жжет глаза, как напряжены все нервы, — я просто хочу сказать, что в случае резкого ухудшения они пришлют депешу.
Во время чая Сэмюел сидел напротив жены, мисс Инсал — почти у стены (из-за того, что стол передвинули), а ребенок перекатывался по каминному коврику, покрытому большим мягким шерстяным пледом, некогда принадлежавшим его прабабушке.
У него не было ни забот, ни обязанностей.
Плед был такой огромный, что он не мог ясно различить предметы за его границами.
На пледе лежали гуттаперчевый мяч, гуттаперчевая кукла, погремушка и Фэн.
Он смутно узнавал эти четыре предмета и присущие им свойства.
Его старым другом был и огонь.
Он иногда пытался дотронуться до него, но между ними всегда оказывалась высокая блестящая преграда.
За все десять месяцев не прошло ни одного дня, когда он не производил бы опытов над этой меняющейся вселенной, внутри которой только он один оставался неизменным и устойчивым.
Опыты проводились главным образом ради забавы, но к проблемам еды он относился серьезно.
Последнее время отношение вселенной к его питанию стало несколько озадачивать, вернее, даже беспокоить его.
Однако он обладал забывчивым и веселым нравом, и пока вселенная продолжала стремиться к своей единственной цели — тем или иным образом удовлетворять его настойчивые желания, он не склонен был протестовать и, глядя на пламя, опять заливался смехом.
Он толкал мяч, полз за ним вслед и хватал его с ловкостью, выработанной на практике.
Он пытался проглотить куклу и, лишь повторив такую попытку несколько раз, запомнил, что неоднократно терпел крах в своих попытках, и философски смирился.
Задрав ручки и ножки, он покатился и сильно ударился о высокий, как гора, бок этой громадины — Фэн, тогда он ухватил ее за ухо.
Огромная Фэн поднялась и исчезла из поля его зрения, а он сразу забыл о ней.
Он схватил куклу и попытался проглотить ее, потом повторил такой же фокус с мячом.
Затем опять увидел огонь и рассмеялся.
Так он жил уже целые века: без обязанностей, без страстей, а плед был такой огромный.
У него над головой творились необыкновенные дела: туда и сюда двигались великаны, уносили огромные сосуды, приносили громадные книги, а в пространстве за пределами пледа непрерывно гудели голоса.
Но он все забывал.
Наконец он обнаружил, что над ним склонилось лицо.
Он узнал его, и сейчас же неприятное ощущение в желудке нарушило его покой, лет пятьдесят или долее он терпел его, а потом вскрикнул.
Жизнь вновь обернулась к нему серьезной стороной.
— Черная альпага.
Сорт В.
Ширина 20, длина куска 22 ярда, — читала мисс Инсал по конторской книге.