Их нельзя было определить, как печаль или как радость, ибо они носили более стихийный характер!
Они были вызваны ощущением сиюминутной напряженности ее жизни, ощущением тревожным, волнующим, но не грустным!
Она говорила себе, что Сэмюел прав, совершенно прав.
А потом утверждала, что бедному малышу нет еще и пяти и что все это чудовищно.
Их нужно помирить, но помирить их невозможно.
Ей предстоит всегда метаться между ними, чтобы мирить их и терпеть в этом неудачу.
Нет для нее отдохновения, нет спасения от непосильных забот и ответственности.
Она не может переделать Сэмюела, и кроме того, ведь он прав!
Она чувствовала, что Сирила, хоть ему нет еще и пяти, она тоже переделать не сможет.
Его нельзя изменить, как нельзя изменить растущий цветок.
Мысль о матери и Софье не приходила ей в голову, однако она испытывала чувство, сходное с тем, какое испытывала миссис Бейнс в моменты исторических свершений, но поскольку она была добрее, моложе и менее измучена судьбой, ее одолевала не горечь, а, скорее, печальное блаженство.
Глава IV.
Преступление
I
— Ну-ка, мастер Сирил, — сердито сказала Эми, — оставьте камин в покое.
Подбрасывать уголь в огонь — не ваше дело.
Девятилетний мальчик, крупный и плотный для своих лет, круглолицый и очень коротко остриженный, склонился над каминной решеткой, из которой пробивался дым.
Дело происходило после Пасхи, прохладным утром, примерно без пяти восемь.
Эми, в наспех надетом синем платье и коричневом фартуке из грубой ткани, накрывала стол к завтраку.
Мальчик, не разгибаясь, повернул к ней голову.
— Умолкни, Эм, — ответил он с улыбкой.
Исходя из того, что жизнь коротка, он обычно, когда они оставались наедине, называл ее Эм, — а то заеду тебе в глаз кочергой.
— Как тебе не стыдно! — сказала Эми.
— Ты отлично знаешь, что матушка велела тебе вымыть сегодня утром ноги, а ты не послушался.
Конечно, наряды — вещь хорошая, но…
— Кто это говорит, что я не вымыл ноги? — с виноватым видом произнес Сирил.
Эми упомянула «наряды» потому, что в то утро он впервые надел праздничный костюм не в воскресенье.
— Я говорю, — ответила Эми.
Она была более чем втрое старше него, но они уже не первый год обращались друг с другом, как равные по разуму.
— А ты откуда знаешь? — спросил Сирил, которому надоела возня с огнем.
— А вот и знаю, — ответила Эми.
— Ничего ты не знаешь! — заявил Сирил.
— А как дела с твоими ногами?
Мне бы не хотелось видеть твои ноги, Эм.
У Эми были основания рассердиться.
Она гордо вскинула голову.
— Во всяком случае, у меня ноги не грязнее ваших, — сказала она.
— И я все расскажу вашей маме.
Но он не оставил ее ноги в покое, и последовала обычная бесконечная, надоедливая перебранка по одному и тому же поводу, какие так часто завязываются между равными по разуму, из коих один — малолетний сын хозяев, а второй — прижившаяся в доме служанка, обожающая его.
Люди утонченного интеллекта сочли бы такой разговор отвратительным, но чувство отвращения, по-видимому, не было ведомо этим спорщикам.
Наконец, когда Эми загнала Сирила в угол своей более совершенной тактикой, он внезапно крикнул:
— Да иди ты к черту!
Эми громко стукнула по столу ложкой для соуса.
— Теперь-то я все скажу вашей матушке.
Запомни, на этот раз я непременно скажу маме.
Сирил почувствовал, что в самом деле зашел слишком далеко.
Он был совершенно уверен, что Эми ничего матери не скажет.
Но все же вдруг она по какой-то прихоти возьмет да расскажет!
Последствия даже предсказать невозможно, они сведут на нет его тайную гордость, вызванную употреблением столь смелого выражения.
И он, чтобы успокоить себя, довольно глупо хихикнул.