Кроме того, он обладал качествами, которые обеспечивают успех в школе.
Он был крупным физически и уживчивым, с обаятельной улыбкой и явными способностями усваивать то, чему мальчишки хотят научить новичков.
Он был сильным, смелым и не тщеславным.
В нижней гостиной стали привыкать к новому словарю, состоящему из таких выражений, как «ребята», «оставили без обеда», «зубрежка», «чушь», «здорово».
У родителей, особенно у мистера Пови, возникло желание возразить против употребления некоторых слов, но они не могли возражать, как-то не появлялось для этого возможности, их уносил стремительный поток, и следует признать, что их возбуждение и радость, вызванные чрезвычайной романтической новизной существования, были не менее сильными и почти столь же искренними, как и у их сына.
Сирил убеждал их, что, если ему не разрешат ложиться спать попозже, у него не хватит времени на приготовление домашних уроков, и тогда он не сможет занять в школе то место, на какое ему дают право его способности.
Мистер Пови предложил, правда с неохотой, чтобы он вставал утром пораньше.
Предложение не имело успеха.
Все знали и были убеждены, что только требования чрезвычайной необходимости или невероятные обстоятельства, как, например, в то утро, могут вытащить Сирила из постели раньше, чем до него донесется аромат бекона.
Для приготовления уроков был предназначен стол в нижней гостиной.
Все в доме знали, что
«Сирил сейчас делает уроки».
Отец внимательно просмотрел новые учебники, а Сирил покровительственным тоном объяснил ему, что все другие отвергнуты и никуда не годятся.
Отец сумел, во всяком случае внешне, сохранить душевное равновесие, но матери это не удалось: она, которая научила его, под руководством отца, почти всему, что он знал, теперь сдалась, и Сирил, минуя ее, перелетел в такие сферы знания, где, как стало понятно, у нее не остается надежды сопровождать его.
Когда уроки были сделаны и Сирил обтер пальцы кусочками промокательной бумаги, а отец авторитетно одобрил сделанное и ушел в лавку, Сирил с очаровательной нерешительностью, какая иногда находила на него, обратился к матери.
— Мама.
— Что, детка?
— Мне бы хотелось, чтобы вы кое-что сделали для меня.
— Что же именно?
— Нет, вы пообещайте мне.
— Сделаю, если смогу.
— Но вы можете.
Дело не в том, что делать, а в том, чего не делать.
— Ну говори же, Сирил!
— Я не хочу, чтобы вы приходили посмотреть на меня, когда я сплю.
— Глупыш, какая тебе разница, когда ты уже спишь?
— Я не хочу.
Получается, что я еще маленький.
Вам ведь все равно придется со временем прекратить это, так пусть это случится теперь.
Он надеялся таким образом расстаться с детством.
Она улыбнулась.
Непостижимо, но она ощутила прилив радости и продолжала улыбаться.
— Так вы обещаете мне, мама?
Она ласково, слегка ударила его по голове наперстком.
Он воспринял этот жест как знак согласия.
— Ты совсем дитя, — тихо проговорила она.
— Теперь я поверю вам, — сказал он, не обращая внимания на ее слова.
— Скажите «честное слово».
— Честное слово.
С какой безграничной нежностью смотрела она на него, когда он поднимался к себе в спальную на своих длинных, крепких ногах!
Она была счастлива, что школа не оказала пагубного влияния на ее обожаемого непорочного младенца.
Если бы она могла на сутки превратиться в Эми, она, возможно, не была бы в этом столь уверена.
В ту ночь мистер Пови и Констанция допоздна вели тихую беседу.
Спать они не могли, да им и не хотелось.
На лице Констанции муж читал:
«Я всегда заступалась за мальчика, несмотря на твои строгости, и ты видишь, что я была права».
А на лице у мистера Пови было написано:
«Ты теперь видишь, какой блестящий успех принесла моя система.
Ты видишь, что мои теории воспитания оправдались.
Никогда раньше он не посещал школу, если не считать этой злополучной школы для девочек, а теперь движется прямо к вершине третьего класса, и это в свои девять лет!»