– Не задавай вопросов, на которые можно услышать в ответ только ложь, – сказал скваттер угрюмо. – С траппером у меня свои счеты, и нечего вмешиваться в них офицеру американской армии.
Уезжай, пока дорога открыта.
– Он дает вам хороший совет, и вам всем полезно к нему прислушаться, – заговорил старик, которого, казалось, ничуть не тревожило его положение. – Племена сиу многочисленны, и кровь проливать им не внове. Никто не знает, как долго будут они медлить с местью.
Поэтому я тоже вам скажу: поезжайте и, когда будете пересекать лощины, остерегайтесь, не попадите в пожар, потому что в это время года честные охотники часто жгут траву, чтобы весной у буйволов пастбище было зеленей и слаще.
– Если бы я оставил пленника в ваших руках, пусть даже с его согласия, не узнав сперва, в чем его обвиняют, я забыл бы не только долг благодарности, но и свой долг перед законом; тем более что мы все, быть может, сами того не подозревая, были соучастниками его преступления.
– Довольно с тебя будет узнать, что он вполне заслужил то, что получит?
– Это, во всяком случае, изменит мое мнение о нем.
– Ну, так смотри, – ответил Ишмаэл, поднося к глазам капитана пулю, найденную в одежде убитого Эйзы. – Этим кусочком свинца он поразил сына, которым мог бы гордиться любой отец!
– Я не верю, что он совершил подобный поступок; разве что защищая свою жизнь или будучи вынужден к нему вескими причинами.
Не могу отрицать, что он знал о смерти вашего сына, поскольку он сам указал нам на кустарник, где было найдено тело. Но ничто, кроме его собственного признания, не заставит меня поверить, что он умышленно совершил убийство.
– Я жил долго, – начал траппер, когда общее молчание показало ему, что все ждут, чтоб он опроверг это тяжкое обвинение, – и много зла повидал я на своем веку.
Не раз я видел, как могучие медведи и быстрые пантеры дрались из-за попавшегося им лакомого куска. Не раз я видел, как наделенные разумом люди схватывались насмерть, и тогда человеческое безрассудство встречало час своего торжества.
О себе скажу не хвастая, что, хотя моя рука подымалась против зла и угнетения, она ни разу не нанесла удара, которого мне пришлось бы устыдиться на суде более грозном, чем этот.
– Если мой отец отнял жизнь у своего соплеменника, – сказал молодой пауни, по лицам людей и при виде пули разгадавший смысл происходившего, – пусть он отдаст себя в руки друзей убитого, как подобает воину.
Он справедлив и сам пойдет на казнь, ему не нужны ремни, – Надеюсь, мой сын, что ты не ошибся во мне.
Если бы я совершил то подлое дело, в котором меня обвиняют, у меня бы хватило мужества самому склонить свою голову под карающий удар, как поступил бы любой хороший и честный индеец. – И, взглядом уверив встревоженного пауни в своей невиновности, траппер повернулся к остальным внимательным слушателям и продолжал, переходя на родной язык:
– Мне надо поведать вам немногое, и кто поверит мне, поверит правде, а кто не поверит, только запутается сам и, может быть, запутает своего ближнего.
Мы все, друг скваттер, как ты уже, наверное, понял, бродили вокруг твоего лагеря, узнав, что в нем содержится несчастная, насильно похищенная пленница, и намерения у нас были самые простые: вернуть ей свободу, на которую она, по чести и справедливости, имела все права.
Остальные спрятались, а меня, как я в этом деле искуснее их всех, послали в прерию на разведку.
Вам и в голову не приходило, что за вами шел человек, который видел весь ход вашей охоты. А ведь так оно и было: то я лежал где-нибудь за кустом или в траве, то сползал со склона в лощину, а вы-то и не подозревали, что за каждым вашим движением кто-то следит, точно рысь за оленем на водопое.
Да что уж говорить, скваттер! Когда я был в расцвете сил; я, бывало, заглядывал в палатку врага, пока он спал, да-да, спал и видел сны, что находится дома и в полной безопасности.
Эх, было бы у меня время рассказать тебе подроб…
– Говори же, как было дело, – перебил его Мидлтон.
– Да, кровавое и подлое это было дело!
Я лежал в невысокой траве, когда совсем рядом сошлись двое охотников.
Встретились они не по-дружески и говорили не так, как следует говорить путникам в глуши. Но я уже думал, что они расстанутся мирно, как вдруг один приставил ружье к спине другого и совершил то, что иначе не назовешь, как предательским, безбожным убийством.
А мальчик был молодец хоть куда – благородный и смелый! Когда порох уже прожег его куртку, он еще минуту продержался на ногах.
А потом упал на колени и дрался отчаянно и мужественно, пока не пробился в кусты, как раненый медведь, когда он ищет, где бы укрыться.
– Но почему же, – во имя всего святого, ты это до сих пор скрывал? – воскликнул Мидлтон.
– Да неужто ты думаешь, капитан, что человек, который шестьдесят с лишним лет прожил в дебрях и пустынях, не научился молчать?
Какой краснокожий воин будет до времени кричать о следах, которые он увидел?
Я привел туда доктора – на случай, если бы его сноровка могла пригодиться, да и наш приятель бортник был с нами и тоже знал, что в кустах скрыто мертвое тело.
– Да, это правда, – сказал Поль. – Но я видел, что у старика траппера есть свои причины держать язык за зубами, так и я говорил об этом, как мог, меньше, попросту сказать – совсем ничего.
– Так кто же был этот злоумышленник? – настойчиво спросил Мидлтон.
– Если под злоумышленником ты разумеешь того, кто совершил это дело, так вот он стоит, и вечный позор нашему племени, ибо он одной крови с убитым, из одной с ним семьи.
– Он лжет, лжет! – закричал Эбирам. – Я не убийца, я только ответил ударом на удар!
Глухим, страшным голосом Ишмаэл сказал:
– Довольно.
Отпустите старика.
Мальчики, свяжите вместо него брата вашей матери.
– Не касайся меня! – закричал Эбирам. – Я призову на вас божье проклятье, если вы меня тронете!
Дикий, безумный блеск в его глазах заставил юношей отступить; но, когда Эбнер, самый старший и решительный из них, направился к нему с лицом, искаженным ненавистью, испуганный преступник повернулся, кинулся было прочь и упал ничком на землю – по всей видимости, мертвый.
Послышались негромкие, полные ужаса возгласы, но тут Ишмаэл жестом приказал сыновьям унести неподвижное тело в одну из палаток.
– А теперь, – сказал он, поворачиваясь ко всем чужим в его лагере, – настала нам пора каждому пойти своей дорогой.
Желаю вам удачи.., а тебе, Эллен, хоть, может, ты и не порадуешься такому подарку, я скажу: да благословит тебя бог!
Мидлтон, пораженный тем, что он счел небесным знамением, не стал упорствовать.
Покончив с недолгими сборами, все быстро и молча распрощались со скваттером и его семьей, и вскоре пестрое это общество медленно и безмолвно последовало за вождем-победителем к далеким селениям пауни.
Глава 32
Я вас молю,
Закон хоть раз своей склоните властью;