– Ox, Ишмаэл! Мы зашли с этим делом слишком далеко!
Меньше бы мы говорили, никто бы толком ничего не знал… И на совести было бы у нас спокойней.
– Истер, – молвил муж, остановив на ней укоризненный, но все еще апатичный взгляд. – Был час, когда ты думала, женщина, что это зло совершила другая рука.
– Думала, да! Бог в наказание за мои грехи внушил мне ложную догадку… И все же в его жилах – моя кровь и кровь моих детей! Может быть, мы будем милосердны?
– Женщина, – строго молвил муж, – когда мы думали, что дело сделал старый жалкий траппер, ты не говорила о милосердии!
Эстер не ответила, только сложила руки на груди и сидела несколько минут молча, в раздумье.
Потом опять подняла на мужа беспокойный взгляд и увидела, что гнев и тревогу на его лице сменила холодная апатия.
Уверившись, что судьба брата решена, и, может быть, сознавая, что наказание будет заслуженным, она бросила думать о заступничестве.
Больше они ничего друг другу не сказали.
Глаза их встретились на мгновение, затем оба поднялись и пошли в глубоком молчании к лагерю.
Сыновья ждали возвращения отца с обычным для них вялым равнодушием.
Скотина была уже согнана в стадо и лошади уже заложены – все было готово, чтобы двинуться дальше в путь, как только он покажет, что так ему угодно.
И девочки уже сидели в своем фургоне; словом, ничто не задерживало отъезда, кроме отсутствия родителей этого буйного племени.
– Эбнер, – сказал отец с неторопливостью, характерной для всех его распоряжений, – выведи брата твоей матери из фургона и поставь его передо мной.
Эбирам вышел из заточения, правда весь дрожа, но отнюдь не потеряв надежду умиротворить справедливый гнев своего родственника.
Он глядел вокруг, напрасно ища хоть одно лицо, в котором открыл бы проблеск сочувствия, и, чтоб успокоить свои опасения, ожившие к этому времени во всей их первоначальной силе, попробовал вызвать скваттера на мирный, обыденный разговор.
– Лошади измучились, брат, – сказал он. – Поскольку мы уже проехали сегодня хороший конец, может быть, тут и заночуем?
Как я погляжу, тебе долго придется шагать, пока сыщется место для ночевки лучше этого.
– Хорошо, что оно тебе по вкусу.
Ты, похоже, останешься здесь надолго.
Подойдите ближе, сыновья, и слушайте.
Эбирам Уайт! – продолжал он, сняв шапку и заговорив торжественно и твердо, от чего даже его тупое лицо стало значительным. – Ты убил моего первенца, и по законам божеским и человеческим ты должен умереть.
При этом страшном и внезапном приговоре преступник содрогнулся, охваченный ужасом. Он почувствовал себя, как человек, который вдруг угодил в объятия чудовища и знает, что ему из них не вырваться.
Он и раньше был полон недобрых предчувствий, но у него недоставало мужества глядеть в лицо опасности; и в утешительном самообмане, за каким трус бывает склонен скрыть от самого себя безвыходность своего положения, он не готовился к худшему, а все надеялся спастись посредством какой-нибудь хитрой увертки.
– Умереть! – повторил он сдавленным, чуть слышным голосом. – Как же так? Среди родных человеку как будто ничто не может грозить!
– Так думал мой сын, – возразил скваттер и, кивком головы приказав, чтобы упряжка, везшая его жену и дочек, двинулась дальше, с самым хладнокровным видом проверил затравку в своем карабине. – Моего сына ты убил из ружья: будет справедливо, чтобы тебя постигла смерть из того же оружия.
Эбирам повел вокруг взглядом, говорившим о смятении ума.
Он даже засмеялся, как будто хотел внушить не только самому себе, но и другим, что слова зятя – не более как шутка, придуманная, чтобы попугать его, Эбирама.
Но этот жуткий смех ни у кого не встретил отклика.
Все вокруг хранили молчание.
Лица племянников, хоть и разгоряченные, уставились на него безучастно, лицо его недавнего сообщника выражало твердую решимость.
Самое спокойствие этих лиц было в тысячу раз страшней и беспощадней, чем было бы выражение лютой злобы.
Та, возможно, еще зажгла бы его, пробудила бы в нем храбрость, толкнула на сопротивление. А так он не находил в себе душевной силы противиться им.
– Брат, – сказал он неестественным торопливым шепотом, – так ли я расслышал тебя?
– Мои слова просты, Эбирам Уайт: ты совершил убийство, и за это ты должен умереть!
– Эстер! Сестра, сестра, ты не оставишь меня!
Слышишь, сестра? Я зову тебя!
– Я слышу того, кто говорит из могилы! – донесся хриплый голос Эстер из фургона, проезжавшего в ту минуту мимо места, где стоял убийца. – Это мой первенец громко требует правого суда!
Бог милосерд, он смилуется над твоей душой.
Фургон медленно по-, катил дальше. Эбирам стоял, утратив последнюю тень надежды.
Но и теперь он не мог собраться с духом, чтобы твердо встретить смерть, и, если бы ноги не отказались повиноваться ему, он попытался бы убежать.
Он повалился на колени и начал молиться, дико мешая в своей молитве крик о пощаде, обращенный к зятю, с мольбой о божьем милосердии.
Сыновья Ишмаэла в ужасе отвернулись от мерзкого зрелища, и даже суровое сердце скваттера дрогнуло перед мукой этой жалкой души.
– Пусть бог дарует тебе то, о чем ты просишь, – сказал он, – но отец не может забыть убитого сына.
Тогда начались самые униженные мольбы об отсрочке.
Одна неделя, один день, один час выпрашивались с упорством, соответствовавшим той цене, которую они приобретали, когда в их короткое протяжение должна была улечься вся жизнь.
Скваттер был смущен и наконец частично уступил молениям преступника.
Своей конечной цели он остался верен, но изменил намеченное средство ее достижения.
– Эбнер, – сказал он, – залезь на скалу и глянь во все стороны, нужно увериться, что вблизи никого нет.
Покуда юноша выполнял приказ, по дрожащему лицу преступника бегал отблеск ожившей надежды.