Эти мерзавцы сиу (да простит мне бог, что я в мыслях погрешил на конзов!) украли у меня мои лучшие капканы, и мне теперь остается только ловить зверя в самодельные ловушки, а это сулит мне невеселую зиму, если я протяну еще так долго.
Вот я и хочу, чтобы вы захватили эти шкурки и предложили их кому-нибудь из трапперов – вам их много встретится на низовьях реки – в обмен на два-три капкана; а капканы вы пошлете на мое имя в деревню пауни.
Позаботьтесь только, чтобы на них был выцарапан мой знак: буквы "Н", а рядом ухо гончей и замок ружья.
Тогда ни один индеец не станет оспаривать мое право на эти капканы.
За такое беспокойство я мало что могу предложить сверх моей великой благодарности, разве что мой друг бортник согласится принять эту самую шкуру енота и взять все хлопоты полностью на себя.
– Если я возьму ее в уплату, то разрази меня… Полю на рот легла ладонь Эллен, и бортник должен был проглотить конец своей фразы, что он сделал с таким волнением, что едва не задохнулся.
– Ну хорошо, хорошо, – кротко сказал старик. – Только я не вижу, что же тут обидного.
Шкура енота стоит, конечно, не дорого, но ведь и труд, в обмен за который я ее отдаю, не так уж тяжел.
– Ты не понял нашего друга, – перебил Мидлтон, видя, что бортник смотрит во все стороны, только не в ту, куда надо, и что он решительно не способен оправдаться сам. – Он вовсе не хотел сказать, что отклоняет поручение: он только отказывается от всякой платы.
Но тут не о чем больше говорить. На мне лежит обязанность позаботиться, чтобы твои нужды всегда заранее предупреждались.
– Что такое? – сказал старик. Он в недоумении глядел в лицо капитану, точно ждал разъяснения.
– Хорошо, все будет, как ты хочешь.
Положи все шкурки к моим вещам.
Мы за них поторгуемся, как для себя самих.
– Спасибо, спасибо, капитан! Твой дед был щедрый и великодушный человек.
В самом деле, такой щедрый, что справедливый народ, делавары, прозвали его
«Открытая Рука».
Жаль, что я сейчас не таков, как был, а то я прислал бы твоей супруге набор самых мягких куниц на шубку – просто чтобы вы видели, что я умею отвечать на любезность.
Но этого не Ждите, потому что я слишком стар и уже не могу давать такие обещания!
Будет все, как рассудит бог.
Тебе я больше ничего не стану предлагать, потому что хоть я и долго жил в глухих лесах и степях, а все же знаю, как бывает щепетилен джентльмен.
– Слушай, старый траппер, – воскликнул бортник, ударяя ладонью по ладони траппера так гулко, что звук получился чуть тише, чем выстрел из ружья, – скажу тебе две вещи: во-первых, что капитан разъяснил тебе мою мысль так хорошо, как сам я никогда не смог бы; а во-вторых, что если нужна тебе шкура для своей ли нужды или чтоб ее послать кому-то, так есть у меня одна, которой ты можешь располагать: это шкура некоего Поля Ховера!
Старик ответил ему крепким пожатием и до предела раздвинул рот, залившись своим особенным беззвучным смехом.
– А мог бы ты, малец, так крепко стиснуть руку, когда тетонские скво кружили около тебя, размахивая ножами?
Да! С тобою и молодость, и сила, и будешь ты счастлив, если не свернешь с честного пути. – Его резкое лицо вдруг стало строгим и задумчивым. – Идем сюда, малец, – добавил он, за пуговицу стягивая бортника на берег. И тут, в сторонке, он сказал ему доверительно: – Между нами много говорилось о том, как-де приятней и предпочтительней жить в лесах да на окраинах.
Я не хочу сказать, будто все, что ты от меня слышал, неверно, но с разными людьми нужно по-разному.
Ты взял на себя заботу о доброй и хорошей девушке, и теперь, устраивая свою жизнь, ты должен думать не только о себе, но и о ней.
Тебя не очень-то тянет к поселениям, но, по моему немудреному суждению, девушка эта как цветок, и цвести ей под солнцем на расчищенной поляне, а не под ветром в прерии.
Поэтому забудь все, что я тебе наговорил, хоть оно и верно, и обратись мыслью к внутренним областям страны.
Поль только и мог ответить пожатием руки, от которого у большинства людей на глазах проступили бы слезы; но крепкая рука траппера выдержала его, и старик лишь рассмеялся и закивал, приняв это пожатие как обещание, что бортник будет помнить его совет.
Затем он отвернулся от своего прямодушного и горячего товарища, подозвал к себе Гектора и замялся, собираясь сказать что-то еще.
– Капитан, – начал он наконец, – я знаю, когда бедняк заводит речь о займе, он должен – так уж повелось на свете – говорить очень осторожно: и когда старый человек заводит речь о жизни, то говорит он о том, чего ему, быть может, уже не придется видеть. И все-таки я хочу обратиться к тебе с одной просьбой не столько ради себя, как ради другого существа.
Мой Гектор добрый и верный пес, и он давно уже прожил обычный собачий век; ему, как и его хозяину, уже не до охоты – пора на покой.
Но и у него есть чувства, как и у людей.
С недавних пор он оказался в обществе своего сородича и сильно к нему привязался; и, признаться, мне было бы больно так быстро разлучить их.
Скажи, во что ты ценишь свою собаку, и я постараюсь расплатиться за нее к весне – и тем вернее, если благополучно получу те капканы; или, если тебе жалко навсегда расстаться с кобельком, то я попрошу, оставь его мне хоть на эту зиму.
Думается, я не ошибусь, когда скажу, что моя собака не дотянет до весны: я в таком деле хороший судья, потому что мне за мой век не раз доводилось видеть смерть друга – будь то собака или человек, белый или индеец, хотя господь по сей час еще не почел своевременным дать приказ своим ангелам выкликнуть мое имя.
– Бери его, бери! – воскликнул Мидлтон. – Все бери, чего пожелаешь!
Старик подозвал кобелька к себе на берег и приступил затем к последним прощаниям.
Слов с обеих сторон сказано было не много.
Траппер пожал каждому руку и каждому пробормотал что-нибудь дружеское и ласковое.
У Мидлтона совсем отнялся язык, и, чтобы скрыть волнение, он сделал вид, будто возится с поклажей.
Поль свистнул во всю мочь, и даже Овиду расставание далось нелегко и пришлось прикрыть горесть напускной решимостью философа.
Обойдя всех по порядку, старик сам вытолкнул лодку на стрежень и пожелал друзьям быстрого и счастливого плавания.
Не сказано было ни слова, не сделано удара веслом, пока течение не унесло путешественников за пригорок, который скрыл траппера от их глаз.
В последний раз они его увидели стоящим на косе, у самой воды: он оперся на ствол ружья, в ногах у него лежал Гектор, а кобелек, молодой и сильный, весело носился по песчаной отмели.
Глава 34
Вода в реках стояла высоко, и лодка птицей неслась по течению.
Плавание прошло благополучно и быстро.
Благодаря стремительному течению оно отняло втрое меньше времени, чем потребовалось бы на тот же путь, если совершить его по суше.