– Я мало что забыл из того, что видел, – возразил траппер. – Я у завершения длинной череды тяжелых дней, но нет среди них ни одного, от которого я хотел бы отвести глаза.
Я помню и тебя, и всех твоих спутников. И твоего деда, того, что был раньше тебя… Я рад, что ты вернулся в прерию, потому что мне нужен человек, говорящий на моем родном языке, а торговцам в этих краях нельзя доверять.
Можешь ты исполнить одну просьбу умирающего старика?
– Скажи только, что, – ответил Мидлтон, – все будет сделано.
– Это далекий путь.., чтобы посылать такие пустяки, – продолжал старик; он говорил отрывисто, с остановками – не хватало сил и дыхания. – Путь далекий и тяжелый, но доброту и дружбу забывать нельзя.
Есть селение в горах Отсего…
– Я знаю это место, – перебил Мидлтон, видя, что тому все труднее говорить. – Скажи, что нужно сделать.
– Возьми это ружье.., сумку для пуль.., рог и пошли человеку, чье имя проставлено на замке ружья.., один торговец вырезал мне буквы ножом.., потому что я давно собирался послать другу.., в знак моей любви.
– Будет послано.
Чего ты хотел бы еще?
– Мне больше нечего завещать.
Свои капканы я отдаю моему сыну – индейцу, потому что он добр и верно держит слово.
Пусть он станет предо мной.
Мидлтон объяснил вождю, что сказал траппер, и отошел, уступив ему место.
– Пауни, – продолжал старик, меняя язык, как он это делал обычно, в зависимости от того, к кому обращал он свои слова, а иногда и в соответствии с выражаемой мыслью, – есть обычай у моего народа, чтобы отец давал благословение сыну, перед тем как закроет навеки глаза.
Свое благословение я даю тебе. Прими его. Потому что молитвы христианина никогда не сделают тропу справедливого воина к блаженным прериям ни длинней, ни тернистей!
Не знаю, встретимся ли мы когда-нибудь вновь.
Есть много различных преданий о месте, где обитают Добрые Духи.
Не пристало мне, хотя я стар и опытен, выставлять свое мнение против мнения целого народа.
Ты веришь в блаженные прерии, я разделяю веру моих отцов.
Если верно и то и другое, мы расстаемся навеки; но если окажется, что под разными словами скрыт один и тот же смысл, то мы еще будем стоять рядом, пауни, пред лицом вашего Ваконды, который будет не кем иным, как моим богом.
Можно многое сказать в пользу обеих вер, потому что каждая, видно, хороша для своего народа, и это несомненно так и было предназначено.
Боюсь, я был не во всем таков, каким должно быть белому человеку, – недаром мне жаль навсегда расстаться с ружьем и с радостями охоты.
Вся вина за это лежит на мне самом – потому что не он здесь в ответе.
Да, Гектор, – продолжал он, стараясь нащупать уши собаки, – наконец пришло нам время разлучиться, песик, а охота будет долгая.
Ты был честной и смелой собакой – и верной!
Ты не можешь, пауни, заколоть собаку на моей могиле, потому что христианский пес где пал, там и лежать ему вовек, но из любви к ее хозяину ты будешь добрым к ней, когда я умру.
– Слова моего отца вошли в мои уши, – ответил Твердое Сердце и почтительным жестом выразил свое согласие.
– Слышишь, песик, что обещал вождь? – спросил траппер, стараясь привлечь внимание того, что ему представлялось его собакой.
Не встретив ответного взгляда, не услышав дружеского тявканья, старик попробовал засунуть пальцы между холодных губ.
И тогда правда молнией пронзила его мысль, хотя обман еще не раскрылся ему во всей полноте.
Откинувшись в своем кресле, он поник головой, как под тяжелым и веакданным ударом.
Пока он был в забытьи, два молодых индейца поспешили унести чучело с той тонкостью чувства, которое толкнуло их на благородный обман.
– Собака мертва! – прошептал траппер после долгого молчания. – Собакам, как и человеку, отмерен срок. Гектор честно прожил свою жизнь!..
Капитан, – добавил он, силясь поманить рукой Мидлтона, – я рад, что ты приехал, потому что эти индейцы – они добры и благожелательны, как свойственно их природе, но не те они люди, чтобы как следует похоронить белого человека.
И еще я думал об этой собаке у моих ног. Нехорошо, конечно, укреплять людей в мысли, будто христианин может ждать, что встретится на том свете со своей собакой. Но все же не будет большой беды, если зарыть останки такого верного друга подле праха его хозяина.
– Будет, как ты пожелал.
– Я рад, что ты согласен со мной.
Так, чтобы зря не трудиться, положи ты мою собаку у меня в ногах. Или, уж все одно, положи бок о бок со мной.
Охотнику не зазорно лежать рядом со своей собакой!
– Обещаю исполнить твою волю.
Старик долго молчал – видимо, задумавшись.
Временами он грустно поднимал глаза, как будто хотел снова обратиться к Мидлтону, но, казалось, какое-то чувство, может быть застенчивость, каждый раз не давало ему заговорить.
Видя его колебания, капитан ласково спросил, не надо ли сделать для него что-нибудь еще.
– Нет у меня ни одного родного человека на всем широком свете! – ответил траппер. – Умру я, и кончится на том мой род.
Мы не были никогда вождями, но всегда умели честно прожить свою жизнь, с пользой для людей – в этом, надеюсь, нам никто не откажет.
Мой отец похоронен у моря, а кости сына побелеют на прериях…
– Скажи, где он был погребен, и тело твое будет покоиться рядом с ним, – перебил его Мидлтон.
– Не нужно, капитан.
Дай мне мирно спать там, где я жил, – там, куда не доносится шум поселений!